Вексель Иуды

Глава I Прибытие

Дождливым ноябрьским полднем 1770 года на набережной Фарттор, что находится в Вольном Имперском городе Франкфурте-на-Майне, причалил майнский кан - рыбацкая плоскодонка, груженая бочками с сельдью и тюками мокрой рогожи.
На размокшую от долгих, унылых дождей землю ступил мужчина возрастом около сорока лет, одетый в грубую, просоленную сутану цвета пережжённого кофейного зерна и подпоясанную крепким сыромятным ремнем из буйволиной кожи.
Первый же шаг, который он сделал по родной земле, привел его в раскисшую кучку собачьих нечистот, которыми здесь кишело повсюду.
- Аньямемби́! – выругался пришелец, пытаясь очистить тяжелые сапоги из бычьей кожи на толстой деревянной подошве.
Проходящие мимо горожане с опаской посматривали на странного человека, разговаривающего на языке Дьявола, и пытались обойти его стороной, пока он, скривив обветренные губы, пытался очистить обувь.
Кирпично-бронзовое его лицо словно застыло презрительной тотемной маской, а прозрачно-серые, как битое речное стекло, глаза смотрели хмуро и недовольно.
Наконец, человек выпрямился во весь свой огромный рост и огляделся кругом.
Женщины с обветренными лицами и синими от ледяной воды руками торговали рыбой прямо на набережной, разложив грубо сколоченные лотки. От них, одетых в грубые юбки из толстой шерсти с повязанными поверх фартуками, испачканными рыбьей чешуёй, разило сельдью так, что человек морщился и протирал глаза.
Крепкие парни в кожаных фартуках, почерневших от дёгтя и жира и надетых прямо на серые холщовые рубахи, упрямо катили перед собой бочки с той же сельдью, а стук от их деревянных башмаков вызывал головную боль.

Мальчишка-посыльный, бледный от голода и одетый в безразмерный суконный жилет с чужого плеча, протягивал руку и предлагал донести тяжелый холщовый мешок до города всего за один пфенниг.
- Подсобить, святой отец? – выкрикнул чумазый мальчишка. – Всего один пфенниг до города, и мои сестрёнки будут сегодня сыты.
Высокий человек в сутане взглянул на мальчишку и ответил на тяжёлом, словно забытом, языке:
- У меня нет местных денег, мальчик, только это.
Он молча залез под бурую, выцветшую сутану и и достал из кожаного мешочка на ремне тускло блеснувшую монету - серебряный реал с зазубренными краями, на котором был отчеканен профиль испанского короля Карла III. Профиль этот знали только в именитых купеческих гильдиях.
Мальчишка тут же отпрянул, словно ему протянули змею:
- Чёртова магия, - заголосил сорванец, - колдун прибыл, колдун.
Напряглись бабы-торговки, остановились рабочие, подозрительно глядя на чудного пришельца.
— Qui habitat in adiutorio Altissimi, — негромко, пробираясь сквозь толпу, заговорил странный этот человек.
Услышав святые слова экзорцизма из 90-го Псалма «Живущий под кровом Всевышнего», начали креститься и бабы-торговки, и потные рабочие, и даже мальчишка-рассыльный остановился, открыв рот и шмыгая простуженным своим носом.
А человек пошёл дальше, за ограду набережной, на площадь Рёмерберг и улицу Мясников, где его встретили благочестивые бюргеры, считающие себя хозяевами города. Но и они, пахнущие кислым пивом и застарелым овечьим салом, которым смазывали обувь, смотрели на проходящего с великим подозрением. А некоторые так и вовсе держали руки у поясов, где висели короткие кинжалы, словно говоря, что подобным оборванцам здесь не место.
Дорога вела человека через старый город Альтштадт — лабиринт домов, где верхние этажи громоздились над мостовой так сильно, что почти сходились крышами. Он двигался вперед, поскальзываясь на камнях, затянутых слоем жирной жижи, которую выплескивали прямо из нависающих окон.
Человек упрямо шёл, закусив губы и шепча про себя молитвы. Его путь лежал мимо этих закисших бюргеров в добротных кафтанах и треуголках из валяной шерсти. Он направлялся к недостроенному собору Святого Варфоломея, к южной стене которого примыкало покрытое лишайником здание с узкими, словно бойницы, окнами, защищёнными коваными решётками.

Над дубовой входной дверью, обитой позеленевшими от времени медными листами, не было гербов, как в Риме, — лишь скромная монограмма IHS, христограмма Спасителя, венчала притолоку.
За порогом, куда шагнул пришелец в сапогах из буйволиной кожи, царил пронизывающий, подвальный холод. Стены коллегии иезуитов были покрыты грубой серой известью с проплешинами чёрных, сырых пятен. Железные гвозди со шляпками в форме четырёхконечной звезды, которыми были подкованы сапоги монаха, испуганно звякнули на истёртых плитах серого сланца. В нос ударили запахи старого пергамента, прогорклого лампадного масла и прокисшей капусты из монастырской трапезной.
Парочка юных схоластиков в черных сутанах, с бледными от недосыпа лицами пробежала мимо, прижимая к груди драгоценные книги. При виде загорелого, бородатого чужака в выцветшей под жарким парагвайским солнцем сутане они отшатнулись к заплесневелым стенам и замерли, испуганно крестясь.
Себастьян мазнул их равнодушным взглядом и угрюмо спросил:
— Где принимает коадъютор Шиллер?
Один из братьев махнул дрожащей рукой вглубь коридора.
— Dominus vos custodiat, — пророкотал Франциск и двинулся дальше по переходу.
В маленькой келье, где из мебели была лишь узкая кровать, конторка для письма и распятие из чёрного дерева, его уже с утра ожидал отец-коадъютор Бенедикт Шиллер.
Неестественно худой, с лицом, напоминающим пергамент, и щеками, выбритыми так тщательно, что кожа казалась восковой, он нетерпеливо мерил свою комнатку длинными, размашистыми шагами.
Едва входная дверь распахнулась, он вскинул на вошедшего взгляд круглых, похожих на вороньи, глаз.
— Наконец-то, — выдохнул Шиллер, — Слава Господу.
— Приказ генерала Риччи нашел меня в Роттердаме, — прогудел Себастьян, — откуда я хотел добраться до Губена, что на реке Нейсе в Саксонии.
Шиллер кивнул:
— Многие наши братья бегут в Полоцк, где на границе Речи Посполитой стоят русские штыки. По слухам, русская императрица активно привечает изгнанных монахов, но сейчас ты нужен Ордену здесь.

Себастьян ожидал продолжения разговора, чувствуя, как под грязной сутаной к телу липнет портовая сырость. Назад, в солнечный Парагвай, дороги ему не было — его прекрасная редукция Итапуа лежала в руинах, рухнув последней под ударами испанских клинков. Единственное, о чем он по-настоящему мечтал в грязном трюме голландского фрегата — это уйти на восток. В родном Губене ему бы вряд ли обрадовался старший брат, получивший в наследство суконное дело отца, но дальше, по широкому купеческому тракту через Варшаву и Вильну, открывался путь на Полоцк — последнее пристанище Общества.

— Ты чужак, Себастьян, — продолжил коадъюктор, — ты прибыл из другого мира, тебя нельзя купить или запугать. На твоих пальцах мозоли не от писчего пера, а от мачете. Но самое главное — ты никому не должен денег и не связан ни с одной дворянской фамилией во Франкфурте.
Из деревянной конторки, запертой на небольшой латунный замок, Шиллер достал письмо и положил его перед Себастьяном.
— Прочитаешь по дороге в купеческие кварталы, а сейчас отправляйся к брату Якобу, он подберет тебе чистую сутану и даст мыло с бритвой.

Эхо шагов сопровождало Себастьяна, пока он шел по каменным коридорам коллегии. Редкие схоластики, что встречались ему на пути, испуганно крестились при виде его могучей фигуры, заросшего лица и крупных рук, крепко держащих холщовый мешок. Почти два десятка лет, проведенные в суровых джунглях Парагвая, лишили Себастьяна европейской изысканности иезуитов и закалили душу.
Когда-то давно его отец снабдил шестнадцатилетнего младшего сына парой смен белья, всучил тощий кошелек и отправил с глаз долой учиться в католическую коллегию, дабы не дробить семейное суконное дело. В старой, жадной Европе ты человек, только если родился первым. Если ты второй — ты пыль под чужими сапогами. Общество Иисуса стало матерью для тысяч таких Себастьянов — выброшенных из родных гнезд младших сыновей, чьи отцы пожалели лишнего клочка земли.
Едва Себастьяну исполнилось двадцать, он подал прошение генералу Ордена на отправку в жаркие сельвы Парагвая. И до последнего мига, того самого, когда ворота редукции Итапуа дрогнули под напором испанских клинков, не пожалел об этом ни на секунду. Он был там счастлив.

В келью к брату Якобу Себастьян вошел, пригибая голову под низкую притолоку, но всё равно задел макушкой деревянные перекрытия.
— Ох, и могуч же ты, брат, — с уважением протянул невысокий и круглый, как бочонок, Якоб, — боюсь, сутаны наши будут тебе маловаты. А пока вот — лучшее кастильское мыло. Отец Бенедикт приказал сделать из тебя настоящего дворянина.
Якоб протянул Себастьяну зелёный прямоугольник с запахом лаванды, а сам схватил опасную бритву золингенской стали и принялся править её на кожаном ремне.
— Бочка с горячей водой в соседней келье, — сообщил он, — поторопись.


Через час из мутного настенного зеркала на Себастьяна уже смотрел незнакомец в черной шерстяной сутане, трещащей по швам на широких плечах, с гладко выбритым лицом и аккуратной тонзурой на голове. Нижняя часть лица - непривычно белая, того забытого европейского цвета, который был у Себастьяна в юности, пока он, пользуясь особым папским индультом, не начал отращивать густую бороду. Левую щёку располосовал длинный, змеящийся шрам, оставленный ему на память мечом байденранта – бразильского охотниками за рабами пять лет назад. И лишь глаза – прозрачные, серые глаза остались такими же пронзительными.

- Ну вот, - довольно проговорил Якоб, любуясь на дело рук своих, - сейчас ты похож не на дикаря, а на человека. А то словно прямо из леса вышел. Вот, отец Бенедикт приказал снабдить тебя местными деньгами. Не густо, конечно, но Орден переживает не лучшие времена.

В руки Себастьяна лёг кожаный мешочек со звенящими гульденами внутри.

Он вышел из ворот Общества и направился в богатые купеческие кварталы, куда его вело письмо отца Бенедикта.