Империя в огне

Продолжение жизненного пути поверенного Глотова.

Глава I Эхо Абалака


Бывший частный поверенный, а ныне зауряд-чиновник Глотов Евстратий Николаевич стоял в кабинете фамильного особняка перед массивным, темным зеркалом.
Из глубокой, матовой поверхности на него смотрел мужчина в однобортном кителе защитного цвета с серебряными пуговицами. На плечах красовались узкие чиновничьи погоны, презрительно прозываемые среди армейских «рожками». На них, поверх серебряного плетения с едва заметным малиновым кантом по краям, замерли маленькие кованые звездочки. Серебряный прибор и статус «зауряд-законника» часто вызывали ухмылки у кадровых строевых офицеров, щеголявших в золоте. Но Глотова это не смущало. Бывшему надзирателю за филёрами и частному поверенному было не привыкать к косым взглядам. Закон и порядок. Всегда и везде!
За спиной Глотова стояли Мария с Лукерьей, едва скрывая слёзы. Налаженная, казалось, жизнь рухнула три дня назад, когда в дверь Евстратия Николаевича постучал нарочный от Воинского начальника с мобилизационным предписанием, где чётким, каллиграфическим почерком значилось: «Тобольскому ратнику ополчения Глотову Е.Н. явиться в призывное присутствие при Управлении губернского воинского начальника в течение двадцати четырёх часов для определения на службу зауряд-чиновником Военно-судебного ведомства».
Глотов ждал этого момента еще с того дня, как прочитал в неизменных «Тобольских губернских ведомостях» передовую статью:

ВЕЛИКІЙ ПОДЪЕМЪ СИБИРИ.
Единодушіе народа. — Напутствіе нашимъ доблестнымъ Тобольцамъ.
Вчерашній день останется навсегда въ лѣтописяхъ нашего города какъ день великаго народнаго торжества и священнаго единенія. Мобилизація, объявленная Державнымъ Вождемъ Земли Русской, вызвала небывалый приливъ патріотическихъ чувствъ среди всѣхъ слоевъ населенія. Забыты мелкія розни и партійныя распри; передъ лицомъ наглаго германскаго вызова Россія явила міру ликъ единой, могучей семьи.
Съ ранняго утра площади города были запружены тысячами людей. Крестные ходы изъ всѣхъ храмовъ направились къ пристани на Тоболѣ, гдѣ происходила посадка на первые пароходы нашихъ доблестныхъ ратниковъ. Очевидцы не могли сдержать слезъ умиленія при видѣ того, съ какимъ бодрымъ, истинно христіанскимъ духомъ сибирскіе богатыри уходятъ на священную брань. Жены и матери благословляли уходящихъ воиновъ святыми иконами.
Когда раздались звуки народнаго гимна «Боже, Царя храни!», вся многотысячная толпа пала на колѣни. Въ этотъ мигъ вѣра въ побѣду русскаго оружія и въ святость нашего дѣла зажглась въ каждомъ сердцѣ. Сибирскіе полки, стяжавшіе себѣ безсмертную славу въ прошлыхъ войнахъ, и нынѣ сокрушатъ тевтонскую гордыню. Съ нами Богъ! За Вѣру, Царя и Отечество!!

Ещё до получения повестки Глотов наведался в Государственную сберегательную кассу и оформил на имя Марии именную сберегательную книжку. Каждые две недели экономка могла снимать со счета строго определенную сумму, которой с лихвой хватало, чтобы закупать керосин, нанимать истопника и приобретать дрова на зиму.
Бывший поверенный прошел к письменному столу мимо потушенной лампы с зеленым абажуром, достал из сейфа, намертво прикрученного к дубовым панелям, сберкнижку, пачку кредитных билетов и подозвал Лукерью.
- Держи, Луша,- мягко проговорил Глотов, впервые называя прислугу домашним именем, - здесь расчёт до сегодняшнего дня и наградное пособие на три месяца вперёд. А также рекомендательное письмо к старшему врачу лазарета - Николаю Михайловичу Арбузову, мы с ним знакомы по делу в Абалакском монастыре. Я уже договорился, тебя там возьмут на кухню.

Лукерья, что держалась до этого из последних сил, не выдержала и разрыдалась, пытаясь поклониться в пояс. Следом за ней заплакала и Мария, вытирая глаза кружевным платочком.
- Дай Бог вам здоровья, Евстратий Николаевич, - бормотала кухарка, ставя закорючку вместо росписи в расчетной книжке, - святой вы человек. Воистину святой.
- Не надо, Луша, иди.
Лукерья ушла, завернув в край платка, которым были накрыты её плечи, двадцать пять рублей выходного пособия.
- Теперь ты, Мария, - Глотов протянул ей небольшую серую книжку. - Вот сберегательная книжка. По ней ты сможешь ежемесячно снимать тридцать рублей , этого с лихвой хватит на содержание особняка, дрова и керосин. Там же я открыл счет на твое имя лично для тебя. Всё поняла?
- Как же без вас-то, Евстратий Николаевич? - прошептала экономка. - Как я без вас буду?
Растерянная Мария, потерявшая враз жизненную опору, испуганно смотрела на хозяина, а тонкие, нервные пальцы теребили кружевной платочек, сплетённый местными кружевницами. Неожиданно Глотов и сам почувствовал, как к горлу подбирается предательский комок слёз.
- Не переживай, Мария,- откашлявшись, успокоил он экономку, - война скоро закончится. Россия сильна, как никогда. Верь мне.

Экономка прижала к груди драгоценную сберкнижку и вышла, глотая слёзы, тихо притворив за собой дверь кабинета . А Глотов подошел к высокому арочному окну кабинета и выглянул на улицу. Прямо напротив стояло здание Окружного суда, в котором Евстратий Николаевич отработал поверенным два года. Двухэтажное каменное здание с колоннами ныне было облеплено патриотическими листовками, казёнными прокламациями и приказами о мобилизации. У ворот стояла небольшая группа присяжных поверенных, бурно обсуждающих то, как станут работать суды в военное время.
Пора, сказал сам себе Глотов. Окинул прощальным взглядом фамильный кабинет и взял фуражку защитного сукна. Поправил жесткий, лакированный козырек и краем отворота рукава почистил гладкую кокарду на фоне темного околыша. Черно-оранжевый овал в центре кокарды строго взглянул на своего хозяина. Глотов уверенным жестом надел фуражку, слегка сдвинул ее набок, как делали кадровые офицеры, и вышел из кабинета.
В прихожей привычно потянулся к стойке, чтобы взять любимую трость с набалдашником в виде орлиной головы, но вспомнил, что на нем китель, а не шевиотовый костюм с бабочкой. Мария, опустив взгляд, подала ему строгую черную тросточку с простым костяным кольцом вместо орла, и всхлипнула вновь, стараясь не удариться в рыдания.
- Ну-ну, дорогая, - непривычно мягким тоном успокоил её Глотов, - вот увидишь, месяца не пройдёт, как я вернусь.
Дверь особняка захлопнулась за его спиной, и Евстратий Николаевич двинулся по Пятницкой улице мимо Окружного суда по направлению к Троицкому мысу через Прямской взвоз до Управления Тобольского уездного воинского начальника, что располагалось в здании Губернских присутственных мест.
Трость была слишком легка для руки бывшего поверенного, привыкшего к увесистой тяжести дуба, а адвокаты у ворот суда замолкли при его приближении. Один из них, знакомый Глотову по давнему делу о краже столового серебра, приподнял шляпу и ехидно произнёс:
- Мое почтение, господин Глотов! Превосходно выглядите. Неужто законы примолкли, раз вчерашние ходатаи казённые мундиры надели?
- Приветствую, господа, - спокойно ответил Глотов, - коли отечество в опасности, приходится и поверенным мундиры надевать, не всем же в цилиндрах век куковать.
Позади него смолк негромкий смешок, которым коллеги язвительного адвоката поддержали своего товарища.
Евстратий Николаевич миновал Окружной Суд и двинулся дальше, к Базарной площади, что располагалась у подножия Троицкого мыса. Прямо у рынка, доставая золочеными куполами до самого неба, стояла Благовещенская церковь, вкруг самой площади разместились разномастные торговые ряды. Были здесь и добротные купеческие лавки красного кирпича, и деревянные навесы, что лепились к прилавкам, словно ища защиту от рыночных воришек, и простые лотки рыночных торговцев.
Пахло рыбой - вяленой и соленой, пахло дёгтем и крепким самосадом, пахло конской шерстью и дешевым чаем из трактира.
У начала торговых рядов напоминанием о введённом сухом законе стояла казенная винная лавка, чьи двери и окна были заколочены крест-накрест свежими сосновыми досками, а над бывшим входом гордо раскинул широкие крылья имперский двуглавый орел. По обе стороны от входа замерли два жандарма, в одном из которых Глотов с удивлением узнал того самого унтер-офицера из Абалака, который так вовремя помог им с арестом ячейки эсеров-максималистов.
- Здравия желаю, ваше благородие, - сдержанно произнес унтер, - не признал сперва в мундире. С назначением.
Ответить Глотов не успел, самые отчаянные из разъярённых мужиков, получивших повестки, пошли на штурм лавки. Сначала редко, а потом всё уверенней начали раздаваться недовольные выкрики.
- Это что ж за порядок такой, православные?! - лютовал дюжий бородатый мужик в рубахе с разорванным воротом. - Кровь за Царя проливать послали, а чарку на прощание не поднесли! Свои же кровные не дают пропить! Бабу на кого оставил, землю кто пахать будет?!
-Тише ты, Митька, осади, -дернул его за рукав испуганный старик-отец, –ироды они, понятно. Христа на них нет, тоже ясно, как Божий день. Хоть бы погребца шинкарского открыли. Но ты всё одно, осади.
- А ты мне рот не затыкай! - взревел Митька и обернулся к толпе. - Нас на убой, как скотину, везут, а начальство казенное вино припрятало! Открывай, сукины дети!
- А ну, назад, шантрапа! - зычно выкрикнул напарник унтера, хватаясь за рукоять плетёной из сыромятной кожи нагайки с тяжёлым шлепком на конце. - Назад, кому сказано! Бунтовать мне тут вздумали? Военное время, живо под трибунал пойдете за смуту!
Сам унтер демонстративно расстегнул кобуру с наганом, висевшую на плечевой портупее
- Разойдись, православные!- вступил он в переговоры с толпой. - Закон Божеский и царский чтить надо! Сказано же - сухой закон на время мобилизации, для трезвости и порядка! Шаг назад, а не то в кутузку оформлю, там из вас живо дурь-то выбьют!
Глотов, как истинный законник, решил вмешаться.
- Земляки, - начал он, - поймите же, закон введен ради вас. Негоже православным идти на священную битву пьяными, не одобрят этого ни Бог на небе, ни Император на земле. Война скоро закончится, поверьте.
Но в ответ он услышал лишь чёрную, народную ненависть, что не вписывалась ни в одну передовицу и призывной манифест.
- В кутузку? – тихо спросил из толпы молодой парень с серым, осунувшимся лицом. - Да нас и так в окопы везут, дяденька офицер, а в кутузке хоть покормят казенными щами!
Прямо на булыжниках мостовой сидела простоволосая молодая баба. Одной рукой она прижимала к груди младенца, а другой намертво вцепилась в сапог мужа - рослого, крепкого парня.
- Не пущу! - выла она на одной тоскливой ноте, раскачиваясь из стороны в сторону. - Васенька, на кого ж ты нас бросаешь? Хлебушко-то в поле на корню сгниет. Не пережить нам зиму, Васенька, помрём без тебя.
- Да будет тебе, Марья, полно, - глухо бормотал Васенька, пытаясь высвободить ногу, - вон, господа говорят, германца за месяц разобьем, к покрову вернусь. Господин полковник сказывал, пособие вам дадут.
- Дадут они как же, держи карман шире! - истерически выкрикнула старуха в черном платке, стоявшая поодаль.- Японскую войну-то помним, православные? Тоже горы золотые сулили, а Гришку моего калекой вернули без ноги, и копейки не заплатили. Так и христарадничал по притворам, покуда совсем не помер.

Слова старухи упали в толпу, словно сухая искра в пороховой погреб. Мужики взревели. Огромный бородач с налитыми кровью глазами рванул до конца и до того разорванный ворот рубахи и шагнул вперед, прямо на унтер-офицера.
- Пособие говорите? В окопах, говорите, накормят? - взвыл он, сжимая пудовые кулаки. - Насмерть стоять за ваше благородие? А ну, посторонись! Громи лавку, православные!
Толпа качнулась вперед, сминая прилавки. Напарник унтер-офицера побелел и выдернул из кобуры тяжелый вороненый наган, но сам унтер оказался быстрее. Он сорвал с груди трехствольный роговой свисток и с силой дунул.
Над притихшей на мгновение площадью взвился пронзительный, закладывающий уши, заливистый свист. Звук этот, казенный и страшный, полетел над торговыми рядами, отражаясь от стен Благовещенской церкви. Не успел бородач сделать и двух шагов к крыльцу, как со стороны Пятницкой раздался нарастающий стук подкованных копыт по булыжной мостовой.
- Конные! -испуганно выкрикнули из толпы.
На площадь, вздымая пыль, влетел полувзвод конных жандармов в серых шинелях поверх светло-синих мундиров. Кони хрипели, косясь вокруг безумными глазами. Всадники слаженно разворачивали скакунов цепью и на ходу выхватывали из ножен кавалерийские шашки.
- Разойтись! - рявкнул усатый вахмистр, направляя вороного жеребца прямо на разъярённого бородача. - Бунт в военное время? Порублю сволоту! Назад!
Толпа, только что готовая штурмовать лавку, испуганно отхлынула.
Бабы с криками хватали детей, мужики увязали между телегами, пятясь под крупами жандармских коней.
Бунт затих, не успев начаться.
Глотов сглотнул подступивший к горлу комок, развернулся и, сильнее прежнего опираясь на трость, пошел прочь. Туда, где начинался крутой подъем на Троицкий мыс.

Внутри у Евстратия Николаевича закипала горькая, обидная досада.
«Тёмный народ, - думал он, мерно вбивая наконечник трости в булыжную мостовую, - дремучий, несмышленый народ. Ну как же так? Ведь великий же час настал. Германия вызов бросила, вся Империя встает, а они за чарку водки, да за лишний куль овса готовы бунтовать. Не понимают своего же величия, не видят, какая священная миссия на долю России выпала!»
Он вспомнил, как еще год назад уверенно доказывал коллегам, что только в силе Императорского дома кроется величие России, только корона российская спасёт общество от раскола и установит порядок на всей территории, данной ей по праву. И этот порядок нужно было защищать, даже если сам народ в своей слепоте этого не хочет.
«Ничего, образумятся, - упрямо твердил себе Глотов. - Поедят казенных щей, хлебнут порохового дыма, и протрезвеют души. Корона наведет порядок».


Базарная площадь осталась позади, Евстратий Николаевич подходил к Троицкому мысу - отрогу Алафейской горы, что нависал над Нижним Посадом Тобольска. Мыс обрывался вниз крутыми глинистыми кручами, а на самом его гребне, вырастая прямо из горы, словно из пены, как мифическая древнегреческая Афродита, взмывали ввысь ослепительно белые башни Тобольского Кремля.
А над самим мысом, будто паря в воздухе, царственно реял пятиглавый Софийский собор.
И у Глотова захватило дух, когда он окинул взглядом всю эту мощь, всю эту красоту земли сибирской. Земли русской, православной.
Он перекрестился на купола собора и прошептал:
- Боже, храни Россию. Храни Императора.
Впереди раскинулась длинная деревянная лестница, уходящая верхним концом в чрево горы. Широкие её ступени и массивные перила потемнели от сибирских дождей. Глотов сделал первый шаг на одну из двухсот ступеней, что отделяли его от булыжной дороги, зажатой с двух сторон колоссальными подпорными стенами красного кирпича.
Твёрдо опираясь на непривычно лёгкую трость, он шёл, считая каждую плаху, что отзывалась болью в ноге, куда пришёлся удар выкидухи от Стёпки Рваного, пока не вышел в мрачный, каменный коридор, полого уходящий вверх. Звук шагов и стук трости многократно отражались от стен, возвращаясь в уши гулким эхом, похожим на вьюжный набат, что всегда звонил в Абалаке во время пурги.
В голове поверенного зазвучали колокола Красного Звона Абалака.
Дили-дон, дили-дон – колокольца трезвонов
Клянг-донг, клянг-донг – подзвонники
Гон, гон…полиелейники
Бам-м-м, бам-м-м-…Благовест.

Навстречу Глотову вышел пёстрый отряд мобилизованных, возглавляемый прапорщиком запаса, который, также, как сам Глотов, ещё вчера был гражданским, а сегодня на него внезапно надели форму.
Серые и коричневые армяки, кафтаны и холщовые рубахи, подпоясанные верёвками, либо поясами. Лапти с онучами у самых бедных и кожаные сапоги у тех, кто побогаче. Но у каждого за спиной холщовый сидор со сменой белья, запасом сухарей и жестяной кружкой. И у каждого – намертво пришитый к картузам и шапкам четырёхконечный крест с надписью «За Вѣру и Царя».
Завидев хромающего Глотова, молодой прапорщик, одетый в новенький, пехотный китель с золотыми погонами с одним просветом и звёздочкой, поспешно выпрямился, силясь придать себе грозный строевой вид. Он резко обернулся к колонне и громко, со срывом, выкрикнул:
- Отряд! Смирно-о! Равнение на-лево!
Вчерашние пахари, знать не знавшие до этой минуты никаких армейских уставов, от чудной команды лишь вздрогнули. Шарканье лаптей на секунду смолкло, а в узком каньоне взвоза звякнули жестяные кружки. Никакого равнения не вышло, строй окончательно смешался. Задние налетели на передних, мужики начали путаться, сбиваться в неровную кучу и робко жаться к сырым кирпичным стенам. А некоторые, завидев благородный китель Глотова, по старой крестьянской привычке и вовсе принялись торопливо сдергивать с голов картузы и низко кланяться в пояс, как земскому начальнику.
Прапорщик густо покраснел от стыда за свое непутевое воинство, но устав требовал своего. Оставив попытки выровнять отряд, он сам зашагал по мостовой, старательно печатая шаг, вскинул правую руку к лакированному козырьку фуражки и громко отрапортовал:
- Ваше благородие! Маршевая партия Тобольского ополчения следует на пристань для отправки в Тюмень! Командир партии прапорщик Иванов.

Глотов в ответ приложил руку к козырьку фуражки.
- Здорово, молодцы, - бодро поприветствовал он вчерашних крестьян.
- Здравия желаем, ваше благородие, - послышался ответ вразнобой, - здравия вашбродь, желаем, да.

- Отряд! – вновь выкрикнул прапорщик, сгорая от стыда. – Шагом марш!

Глотов проводил их взглядом и подумал, что ничего страшного. Научатся. Оперятся, орлы.

За Прямским взвозом и Дмитриевскими воротами бывшего поверенного ждал совсем другой мир. Мир имперской власти, мир величия и двуглавого орла, что смотрит разными головами на Запад и Восток. Мир третьего Рима, а четвёртому уже не бывать.
Огромный, вымощенный гладким булыжником, плац , почти пустой ранее, ныне гудел, словно улей. Центр отдали под военный лагерь, состоящий из брезентовых палаток, рядом с которыми выстроились козлы из берданок.
Офицеры, срывая голоса, отдавали приказы вчерашним крестьянам и рыбакам, призванным в ополчение. Пахло раскаленным камнем и дорогой кожей офицерских сапог. Пахло войной, патриотизмом и отчаяньем.
Мимо Глотова пронеслась лёгкая, щегольская пролётка с курьером, везущим очередной пакет с приказом.

Евстратий Николаевич пересёк центр площади, отвечая на приветствия подпоручиков и поручиков легким касанием козырька. Полковнику, одетому в дорогой шевиотовый китель с наградными ленточками и погонами из золотого галуна, Глотов отдал честь первым, переложив трость в левую руку.
Ветеран Японской войны с густыми гусарскими усами окинул бывшего поверенного цепким взглядом, в котором сквозило холодное высокомерие, смешанное с презрением к узким чиновничьим погонам, и коротким ленивым жестом приложил правую руку к козырьку.

Распахнув тяжелые двустворчатые двери из темного дуба, Глотов направился прямиком в канцелярию воинского начальника. Там, за деревянным, видавшим виды, столом, сидел старший унтер-офицер в темно-зеленом мундире с латунными пуговицами и погонами алого цвета.
- Зауряд-чиновник Военно-судебного ведомства Глотов. Явился по мобилизационному предписанию, - твердо доложил Евстратий человеку с бледным, словно бумажным, лицом.
Канцелярский писарь тотчас же встал и принял отработанную за многие годы прямую осанку, вытянув руки по бокам.
- Здравия желаю, ваше благородие, - ответил унтер, - позвольте документ.
Получив повестку, он натянул на нос круглые очки в стальной оправе и раскрыл призывную книгу, где сделал пометку о том, что ратник ополчения Глотов прибыл на мобилизационный пункт.
- Ваше благородие, - отрапортовал писарь, возвращая вместо предписания направление, на котором уже красовалась жирная канцелярская печать, - вы прикомандированы не к походному штабу, а временно остаетесь в распоряжении нашего Тобольского окружного суда. Явиться приказано немедленно
Глотов вышел обратно на площадь и двинулся в Окружной суд, прямиком к прокурору, который и затребовал бывшего поверенного для прохождения службы.


В просторном и строгом кабинете на втором этаже суда из-за огромного тёмно-орехового стола навстречу ему встал давний знакомый по ресторану «Яр» Олег Макарович Серебряный.
- Милейший Евстратий Николаевич, - радостно, и как всегда немного иронично, поприветствовал он Глотова, - душа моя, вы не представляете, как я счастлив видеть вас здесь. Надо сказать - то ваше расследование в Абалаке вызвало моё искреннее восхищение. Вы же знаете, что об этом деле писали даже в столичных газетах? И ваше имя упоминали тоже с величайшим пиететом.
Глотов, вспоминая совместную их попойку в ресторане и то, как он лично выплясывал вместе с цыганами, смущенно откашлялся и представился по уставу:
- Ваше высокоблагородие, зауряд-чиновник Глотов прибыл для прохождения службы.
- Ах, бросьте, голубчик, - отмахнулся Серебряный, - нам ли с вами чинами меряться. Присаживайтесь, я распоряжусь насчет кофе и сразу же посвящу вас в материалы следствия. Сдаётся мне, милейший, оно будет как раз по вашей части.
Секретарь занес поднос с кофе, а Глотов уже читал первые страницы дела о подмене военного сукна в амбарах Тобольского интендантского склада дешёвым материалом, безвозвратно попорченным молью.
- Понимаете, голубчик, - рассказывал прокурор, - почему я сразу подумал про вас. При обыске склада мы обнаружили обрывок газеты «Трудовая республика», которая, как известно, издаётся печально известными вам эсерами-максималистами.
- Мы были уверены, что арестовали всю местную ячейку, - возразил Глотов.
- Так-то оно так, милейший, но всегда есть вероятность того, что у гидры террористов отрубили не все головы. Какая-нибудь, да осталась. А вы сами видите – время сейчас трудное и опасное.
Евстратий Николаевич вынужден был признать прокурорскую правоту. Ведь сегодня он сам наблюдал, как мужики на рынке, о чьём патриотизме кричали все газеты, готовы были громить винную лавку. Кинь им запал от пороховой бочки, и они радостно его подожгут.
- Так что, - заключил прокурор, - забирайте материалы дела, у секретаря получите открытое предписание с литерным билетом и отправляйтесь на пристань. Там под парами уже стоит пароход Западно-Сибирского товарищества «Россiя». На нем вы доедете до Тюмени, куда отправили груз с сукном. Ну, а дальше уже – как кривая вывезет.

Протекция прокурора позволила Глотову занять одноместную каюту 1-го класса, которую ему выделил капитан, увидев на предписании подпись Серебряного.
- Вы уж не сердитесь, ваше благородие, - сказал капитан, провожая Глотова, - но каюта у самой кормы. Шумно будет. Все места заняты высшими чинами и штабными офицерами, причем сплошь с секретными донесениями.
Еще поднимаясь по трапу, Евстратий Николаевич видел, что пароход забит до предела. Ополченцы лежали прямо на голых досках, укрывшись с головой армяками. Между ними, раскидывая лёгкими пинками ноги в лаптях и сапогах, шел раздражённый унтер-офицер, за которым, брезгливо приложив к носу платок, шагал офицер запаса.

Не успел Глотов сделать и нескольких шагов к своей двери, как на палубе, среди крестьянской массы, разразился дикий, яростный крик:
-Держи его, православные! Сидор уволок, сука! Лови вора-а!
Началась свалка. Чья-то юркая тень в оборванном пиджаке пыталась прорваться к борту, но рослые мужики смяли воришку, сбив на грязные доски. Прямо под ногами Глотова завязалась драка. Десятки сапог и лаптей обрушились на несчастного. Вора били молча, люто, с хрустом ломая кости.
Стоявшие неподалеку на палубе молодые офицеры даже не шелохнулись. Один из них лишь небрежно стряхнул пепел с папиросы в воду и лениво процедил:
- Туда ему и дорога. Поучите мерзавца, ребятки.
Пожилой фельдфебель с пышными усами, подперев бока руками, равнодушно наблюдал за расправой, следя лишь за тем, чтобы вора не забили насмерть прямо перед отправкой.
Глотов остановился и сжал побелевшими пальцами набалдашник трости. Черная, стихийная народная ярость, которую он до этого видел на площади, вновь вырвалась наружу здесь, на узкой палубе парохода. Закон и порядок, в которые он так свято верил, опять отступили перед грубой силой.

- Прекратить! – закричал Глотов, но кадровые офицеры лишь мазнули его взглядами.
- Прекратите самосуд, - обратился он уже напрямую к штабс-капитану, что докуривал папиросу, - отдайте приказ разнять драку.
- А вам-то что за дело, господин зауряд? – спросил офицер. – Как по мне, так злее в окопах будут.

Глотов едва не задохнулся от возмущения, но мгновенно взял себя в руки. Лицо его окаменело, а взгляд стал холодным и цепким, как в бытность надзирателем за филёрами. Он сделал шаг вперед, тяжело опершись на трость, и залез рукой в боковой карман кителя.
- Ошибаетесь, господин штабс-капитан, - сквозь зубы процедил Глотов, разворачивая перед носом офицера плотный лист бумаги с гербовой печатью Тобольского окружного суда. - Дело до этого правонарушения мне есть. Зауряд-чиновник Военно-судебного ведомства Глотов, прикомандирован к прокурорскому надзору по экстренному предписанию господина окружного прокурора Серебряного. Напоминаю вам, милостивый государь, что по уложению о военном времени потворство беспорядкам и недонесение о преступлении на казенном транспорте карается немедленным арестом и трибуналом. Извольте исполнять закон, или из Тюмени мы с вами отправимся в совершенно разных вагонах.
Наглая ухмылка мгновенно сползла с лица штабс-капитана. Он переглянулся с поручиком, шумно выдохнул дым и демонстративно бросил окурок за борт. Сила закона, подкрепленная грозным именем прокурора, действовала безотказно.
- Ладно вам, господин законник, шуток не понимаете, - буркнул штабс-капитан и приказал фельдфебелю. - Разогнать эту сволочь. Вора под замок в трюм, сидор вернуть владельцу. Живо мне!
Пожилой усач мгновенно подобрался.
- Слушаюсь, ваше благородие! А ну, по местам, холопы! Разойдись! - взревел он, пуская в ход кулаки и отталкивая ополченцев от избитого воришки.
Драка прекратилась в мгновение ока. Мужики испуганно попятились, утирая пот и кровь.
Глотов аккуратно сложил предписание, спрятал его обратно в карман и двинулся дальше по настилу к дверям своей каюты. На душе у Евстратия Николаевича было скверно.

А на пристани меж тем заиграл духовой оркестр вольно-пожарного общества. Над прозрачной водной гладью понеслись первые звуки «Прощания славянки» вперемешку с бабьим воем. «Россiя» дала прощальный гудок и отчалила, оставляя позади неубранный хлеб и будущих солдатских вдов.