Глава 3.
Поезд вошёл в Сердобск так, как входят в чужой двор — медленно, настороженно, с рукой на рукояти ножа, готовый в любой момент либо отступить, либо принять бой. Олег стоял на переходной площадке между вагонами, вцепившись в холодный, покрытый мелкой ржавчиной поручень. Колёса глухо стучали на стыках, и этот звук сейчас казался единственным по-настоящему живым во всём мире — всё остальное замерло в той особой, выжидающей тишине, которая бывает перед грозой или перед залпом. Ветер тянул с полей запах сырой земли и перегноя, но чем ближе они подходили к станции, тем отчётливее к этому примешивалось другое — мазут, старое железо, гарь и ещё что-то неуловимо-мертвенное, въевшееся в бетон и шпалы.
Сердобск приближался с каждой секундой. Ещё вчера это слово было просто точкой на карте, строчкой в расписании, которое теперь не имело никакого смысла, — одним из многих названий, мелькавших когда-то в электричках и поездах дальнего следования. Сегодня оно стало возможностью. Или ловушкой. Олег уже научился не гадать, что именно ждёт их за следующим поворотом, — бесполезно и опасно, потому что надежда имеет свойство расслаблять, а расслабленным в этом мире не выживают.
Ворон стоял у кабины локомотива, прислонившись плечом к холодному металлу, и курил, не отводя глаз от убегающих навстречу путей. Лицо его за эти несколько дней будто стало другим — резче, суше, скулы обострились, кожа потемнела от ветра и дорожной пыли. Но взгляд оставался прежним: внимательный, холодный, без малейшей надежды на удачу. Ворон вообще, кажется, не верил в удачу — только в расчёт, только в то, что можно просчитать и предусмотреть.
— Скоро станция, — сказал он, не оборачиваясь. — Держи ухо востро. Сердобск — не деревня. Тут может быть кто угодно.
Олег кивнул. Он и сам это чувствовал. Чем ближе они подходили к городу, тем сильнее становилось ощущение, что тишина вокруг — вовсе не пустая. Она была выжидающей, как взгляд охотника, замершего в кустах.
Слева тянулась лесополоса — редкие, голые ещё деревья, между которыми угадывались чьи-то брошенные машины. Справа начинались окраины: деревянные дома, перекошенные заборы, распахнутые настежь калитки. На одном дворе, прямо у ворот, стоял трактор — будто человек выехал на нём и в последний момент передумал, бросил и ушёл пешком. На другом дворе валялась перевёрнутая детская коляска, и ветер гонял по грязной траве пустой полиэтиленовый пакет.
Людей не было.
Собаки тоже исчезли. Олег прислушался — ни лая, ни воя, даже птицы не садились на провода. Впрочем, проводов тоже не было. Только столбы контактной сети, торчащие из земли с пустыми, обугленными крюками.
Поезд проходил стрелки. Скрежет металла по металлу резал слух, и Ларин, державший скорость минимальной, на каждом стыке чуть заметно морщился, будто это ему лично причиняло боль. Тепловоз тянул состав тяжело, с натугой — но в этом не было неисправности, просто гружёный поезд не может разгоняться быстро, особенно когда машинист ведёт его почти на ощупь.
Ворон бросил окурок под ноги, раздавил каблуком, вдавливая тлеющий пепел в щебень.
— В Сердобске есть завод напротив станции, — сказал он. — Серый говорил?
— Говорил.
— Если там анклав — они нас уже видят.
Олег невольно огляделся, будто надеясь поймать взгляд наблюдателя, угадать, где именно прячется оптика, сколько стволов направлено сейчас на их состав.
— Видят, — подтвердил Серый, бесшумно подходя ближе. — Я бы на их месте уже в бинокль смотрел.
Автомат висел у него на ремне, но рука лежала на рукояти — спокойно, почти расслабленно, но Олег уже знал, что эта расслабленность обманчива. Серый был из тех, кто умеет ждать.
— И что им видно? — спросил Олег.
— Поезд, — Серый чуть заметно усмехнулся. — Людей. Цистерну. И то, что у нас нет брони.
Станция появилась внезапно — не выплыла из-за поворота постепенно, а будто шагнула навстречу, когда они меньше всего ожидали. Сначала из серого марева выступили ржавые семафоры, покосившиеся таблички с полустёртыми надписями, потом показались параллельные линии рельсов, разъезды, тупики с грузовыми вагонами, давно потерявшими хозяев. Всё это переплеталось, расходилось и сходилось снова в сложный, застывший узор, напоминающий паутину. Железнодорожный узел — вены и артерии города, по которым больше не течёт кровь.
А потом открылась платформа.
Здание вокзала стояло чуть правее, массивное, в стиле прошлого века — с высокими колоннами, широкими окнами и лепниной, которая когда-то была белой, а теперь казалась серой от копоти и времени. Надпись «СЕРДОБСК» ещё держалась на крыше, но буквы облупились, местами почернели, и некоторые читались с трудом. Часы на фасаде замерли навсегда — стрелки застыли в бессмысленном положении, будто само время здесь остановилось.
Площадь перед вокзалом была пуста. Ни автобусов, ни такси, ни привычной вокзальной суеты. Только брошенная багажная тележка, сиротливо стоящая посреди асфальта, да мусор, который ветер лениво перекатывал с места на место.
И тёмные пятна на платформе. Засохшие, въевшиеся в бетон, с рваными, неровными краями.
Кровь.
Олег сглотнул. Он видел кровь и раньше, много раз за последние дни, но здесь, на пустой станции, в полной тишине, эти пятна смотрелись особенно жутко. Они не кричали — они напоминали.
Поезд катился вдоль платформы, и каждый метр открывал новые подробности той драмы, что разыгралась здесь, когда Сердобск ещё не сгнил, а люди ещё пытались спастись. Чемодан с распоротым боком, из которого вывалились чьи-то вещи — пара белья, детская распашонка, потрёпанная книга. Плюшевый медведь, лежащий в грязи мордочкой вниз. Разбитое стекло, усыпавшее бетон мелкой крошкой, которая хрустела под колёсами, когда состав медленно проходил мимо.
И тишина.
Такая плотная, что слышно было, как в локомотиве на холостых оборотах дрожит двигатель.
Олег перевёл взгляд налево.
Там, через пути, начиналось другое. Не мёртвое — но и не живое в привычном смысле.
Сердобский машиностроительный завод стоял прямо напротив вокзала, по другую сторону железнодорожного полотна. Огромный, вытянутый вдоль путей корпус с длинными рядами окон, высокими цеховыми крышами и кирпичной трубой, которая уходила в серое, низкое небо, теряясь где-то в облаках. Надпись на крыше почти стёрлась — остались только контуры букв, но Олег и без неё знал, что это за место.
Завод не выглядел разрушенным. Он выглядел занятым.
На углу крыши, у самого края, стоял человек.
Тёмная фигура, совершенно неподвижная. Потом рядом появилась вторая. Они не махали руками, не кричали, не подавали никаких сигналов. Они просто стояли и смотрели.
Олег поднял бинокль. Пальцы чуть дрожали — не от холода, от того внутреннего напряжения, которое уже стало привычным спутником каждого их шага.
В линзах проступили двое. Один в каске или плотной шапке, другой держал оружие — длинное, с оптическим прицелом. Винтовка. Снайпер.
— Там пост, — сказал Олег, опуская бинокль. — Снайпер.
Ворон подошёл ближе, прищурился, всматриваясь в тёмные силуэты на крыше.
— Вижу.
Поезд почти остановился. Ларин сбросил скорость до минимума, состав полз вдоль платформы медленно, словно на ощупь. Люди в вагонах зашевелились — кто-то выглядывал в окна, надеясь увидеть живых, кто-то, наоборот, отодвигался вглубь, прячась за ящики и чужие спины. Женщина, которую Олег запомнил ещё с Пензы, прижимала к себе ребёнка, закрывая ему лицо ладонью, будто это могло защитить от пули. Палыч держал карабин, не целясь, но готовый вскинуть его в любую секунду.
— Там живые… — прошептал кто-то за спиной Олега.
Слово прозвучало как молитва. Как обещание того, что мир не целиком состоит из мёртвых и что где-то ещё теплится та, прежняя жизнь.
Олег не разделял этой радости. Живые могли быть гораздо хуже мёртвых. Мёртвые просто жрали — у них не было выбора, не было злости, не было расчёта. Живые думали. Живые выбирали.
Локомотив дошёл до середины платформы и окончательно замедлил ход. Ларин ждал команды, не решаясь ни остановиться, ни двинуться дальше.
Ворон поднял руку.
Поезд вздрогнул, дёрнулся и замер. Тормоза коротко пшикнули, металлический скрип прокатился по составу от локомотива до последнего вагона.
Состав остановился.
Тишина стала ещё плотнее — её можно было почти трогать руками.
Олег слышал, как в вагоне за его спиной кто-то часто и тяжело дышит. Как ребёнок тихо всхлипывает, пытаясь не заплакать в голос. Как Артём нервно щёлкает затвором автомата, проверяя, не заклинило ли патрон в патроннике.
— Отставить, — тихо, но отчётливо сказал Ворон. — Не дёргаться.
Артём замер, боясь даже дышать.
Ворон развернулся к людям и повысил голос ровно настолько, чтобы его слышали в каждом углу вагона:
— Никто не выходит без команды. Оружие не поднимать. Окна держать. Ждать.
Никто не ответил. Возражать было нечем — все понимали: сейчас любое неосторожное движение может стоить жизни.
Прошла минута. Две.
На платформе никто не появлялся. Завод молчал, и это молчание было тяжелее любых криков. Наблюдатели на крыше не двигались — только ветер шевелил их одежду.
— Чего они ждут? — шёпотом спросил Артём.
— Проверяют, — так же тихо ответил Серый. — Смотрят, не дёргаемся ли мы. Не бежим. Не стреляем.
— А если дёрнемся?
— Тогда решат, что мы дикие. И будут правы.
Ворон сказал негромко, почти не повышая голоса:
— Ларин, дай гудок. Короткий. Не громко.
Локомотив отозвался низким, протяжным звуком — не требовательным, даже не просящим. Вопросительным. «Мы здесь, мы люди, мы не хотим войны».
И почти сразу на платформе появились двое.
Они вышли из-за колонн вокзала — не спеша, но уверенно, как люди, которые знают, что за их спинами есть сила. Остановились у самого края платформы, вглядываясь в состав. Оба в тёмной, рабочей одежде, с оружием. Один держал автомат, второй — старое, но ухоженное охотничье ружьё. Они не целились — стволы были опущены вниз, но Олег видел, как напряжены их плечи, как пальцы лежат в сантиметре от спусковых крючков.
Высокий мужчина в рабочей куртке и с красной повязкой на рукаве сделал шаг вперёд и резко поднял ладонь.
— Стоять! — крикнул он. — Кто такие? Отвечать громко и медленно!
Ворон вышел на открытую площадку вагона, подняв руки чуть в стороны, развернув ладони к собеседнику — древний жест, понятный без перевода. Я безоружен. Я не враг.
— Проходящие. Поезд из Пензы. Люди, беженцы.
Высокий прищурился, оценивая.
— Пенза… Далеко. Сколько вас?
— Тридцать два.
— Оружие?
— Есть. Немного.
— Раненые? Укушенные?
— Нет.
Высокий коротко кивнул, будто сверялся с невидимым списком в голове. Его взгляд скользнул по составу — по вагонам, по людям в окнах, по цистерне. Задержался на ней чуть дольше, чем на всём остальном.
Олег понял: он считает. Оценивает силы, ресурсы, степень угрозы.
— Это территория завода, — сказал высокий. — Станция под нашим контролем. Любое резкое движение — стреляем. Вопросы?
Ворон покачал головой.
— Вопросов нет. Мы не ищем проблем. Нам нужно понять обстановку. Информацию о дороге дальше.
Высокий молчал несколько секунд, буравя Ворона тяжёлым, изучающим взглядом.
— Я Клим, — наконец сказал он. — Старший по внешнему периметру. Завод напротив. Мы держим оборону. В город не суёмся. Вам не советуем.
— Почему? — спросил Олег, не сдержавшись.
Клим перевёл взгляд на него.
— Потому что Сердобск не вымер, — ответил он спокойно, без пафоса, просто констатируя факт. — Он сгнил. Заражённых — тысячи. И не все из них одинаковые.
Серый напрягся — Олег заметил, как его пальцы крепче сжали рукоять автомата.
— Это какие — «не одинаковые»?
Клим усмехнулся. Без веселья, скорее как врач, который в сотый раз объясняет безнадёжному пациенту его диагноз.
— У нас их называют быстрыми. Не бегают как звери — они охотятся. Могут ждать часами. Могут обходить с флангов. Умные твари.
Он помолчал, глядя куда-то в сторону путей.
— Две недели назад троих наших утащили прямо с территории. Без крика, без стаи. Просто исчезли. Нашли их через два дня. То, что осталось.
Олег почувствовал, как по спине пробежал холод — знакомый, липкий, от которого не спасает ни куртка, ни адреналин. Это совпадало с тем, что они уже видели. В Пензе, когда толпа вдруг разделилась на медленных и тех, кто двигался иначе. На перегоне, когда дерево лежало поперёк рельсов, уложенное десятками рук. У Ардыма, когда мёртвые просто стояли на перроне и ждали.
Они учились. Они становились другими.
— Мы не лезем в город, — твёрдо сказал Ворон. — Нам нужно постоять на станции. Осмотреться. Решить, куда дальше.
Клим снова окинул взглядом состав — теперь медленнее, внимательнее. Задержался на лицах женщин в пассажирском вагоне, на ребёнке, которого мать всё ещё закрывала ладонью.
— Стоять можете, — наконец сказал он. — На платформу не лезть. В вокзал не заходить. К заводу не приближаться.
— А вода? — подал голос Серый. — У нас вода кончается.
Клим ответил сухо, даже равнодушно:
— Воды у нас хватает. Но мы не раздаём её всем подряд.
Серый хмыкнул, но промолчал. Спорить было бесполезно — здесь действовали чужие правила, и их нужно было принимать, нравится тебе это или нет.
Ворон спросил:
— Сколько нам можно стоять?
Клим подумал, глядя на небо.
— День - два. Потом уходите. Ночью здесь начинается движуха. Мы слышим их. Иногда подходят к забору. Иногда… пробуют.
Сказал это спокойно, без лишних эмоций, но в голосе мелькнуло то самое напряжение, которое бывает у людей, слишком долго живущих на осадном положении.
Ворон кивнул.
— Мы уйдём завтра до темноты.
Клим развернулся, сделал шаг к платформе, но вдруг остановился.
— У вас поезд, — сказал он, не оборачиваясь. — Это золото. Я бы на вашем месте держал ухо востро не только с мёртвыми.
Он ушёл, не дожидаясь ответа. Второй, с ружьём, последовал за ним — тенью, привыкшей держаться на шаг позади.
Серый сплюнул на гравий.
— Золото, — повторил он с презрением. — Все они так говорят. А сами смотрят на цистерну, как голодные на хлеб.
Ворон молчал. Смотрел вслед ушедшим.
Олег снова перевёл взгляд на завод.
Состав перегнали на дальний путь, как велел Клим. Отсюда станция просматривалась хуже — мешали брошенные вагоны и ржавые стрелки, — зато забор завода оказался почти рядом. Олег насчитал на крыше четверых, может, пятерых — фигуры то появлялись, то исчезали за парапетом, меняясь, словно караул нёс вахту.
Людей высаживали наружу строго по одному, только в районе состава, только с разрешения Ворона. Он сам расставил караульных — двое у головы поезда, двое у хвоста, остальным приказал не высовываться.
— Ни шагу за пределы видимости, — сказал он, и в голосе его не было ни угрозы, ни эмоций — просто констатация. — Кто отойдёт дальше пятидесяти метров — останется здесь навсегда.
Никто не спорил. Люди уже научились понимать, когда Ворон не шутит.
Олег сидел на подножке товарного вагона, свесив ноги на щебень. Смотрел на вокзал.
Здание было красивое — даже сейчас, с выбитыми стёклами и осыпавшейся штукатуркой, оно сохраняло ту особенную, старомодную стать, какую бывают только у железнодорожных вокзалов, построенных в середине прошлого века. Колонны, лепнина, высокие арочные окна. Где-то внутри, наверное, до сих пор висит расписание поездов — аккуратные белые таблички с названиями городов, в которые теперь не уехать.
Только поездов больше не будет.
Олег невольно посмотрел на Игоря. Тот стоял у окна вагона, вцепившись побелевшими пальцами в поручень, и смотрел на завод не отрываясь. Лицо у него было белое, даже губы побледнели и сжались в тонкую, напряжённую нитку.
— Смотрит, — сказал Серый, садясь рядом на корточки.
— Кто?
— Завод. Вон, видишь? Линза блеснула.
Олег присмотрелся. На крыше, за бетонным парапетом, что-то коротко блеснуло и сразу погасло.
— Оптика.
— Ага. Нас пасут.
— Ты бы на их месте тоже пас.
Серый усмехнулся.
— Я бы уже к вам вышел и спросил прямо: мужики, солярка есть? А то у нас генератор еле дышит, скоро сядем совсем.
— Почему они не спрашивают?
— Может, боятся, что мы скажем «нет». — Серый пожал плечами. — А отнимать пока не решаются. Не знают, сколько у нас стволов и сколько патронов. Не знают, на что мы способны.
Олег промолчал.
Где-то в городе, со стороны тех самых серых пятиэтажек, что виднелись за путями, раздался крик. Хриплый, протяжный, нечеловеческий — скорее вой, чем крик. Потом ещё один. И ещё.
Далеко, но звуки отчётливо разносились над замершей станцией. Город жил своей мёртвой жизнью.
Ворон вышел на площадку, прислушался.
— Слышишь?
— Да.
— Это напоминание, что здесь нельзя расслабляться.
Олег кивнул.
Палыч, сидевший у стены вагона на перевёрнутом ящике, сказал, не вынимая сигареты изо рта:
— Долго они там перетирать будут? На переговоры ходить — не по рельсам бегать. Тут главное — не дёргаться.
— Не дёргаемся, — ответил Ворон.
Палыч хмыкнул, глубоко затянулся и выпустил дым тонкой, ровной струёй.
Прошёл час, может, больше. Солнце опустилось ниже, тени от вагонов вытянулись, легли на гравий длинными, неровными полосами. Ветер почти стих, и тишина сделалась совсем плотной, осязаемой — её можно было резать ножом.
Олег заметил движение первым.
— Там.
Из-за колонн вокзала вышел человек. Не Клим — другой, моложе, в такой же рабочей куртке, с автоматом на груди. Он шёл медленно, держась на виду, не прячась, и нёс в правой руке пластиковую бутылку.
Остановился ровно в двадцати метрах от состава, аккуратно поставил бутылку на бетон, выпрямился. И отошёл.
— Вода, — сказал Серый. — Не с пустыми руками пришли.
Ворон кивнул, спрыгнул на гравий.
— Я сам.
Он подошёл к бутылке, поднял её, поднёс к глазам, посмотрел на свет. Внутри плескалась прозрачная, чистая жидкость — ни мути, ни осадка.
— Спасибо, — сказал он негромко.
Парень коротко кивнул.
— Клим сказал передать: у вас час. Потом уходите. Солнце сядет — будет поздно.
— Мы поняли.
Парень развернулся и ушёл так же быстро, как появился, — растворился в серых тенях вокзала.
Ворон вернулся к составу, поставил бутылку у вагона.
— Чистая. Можно пить.
— Или травануть, — буркнул Серый.
— Если бы хотели травануть, не предупреждали бы про час.
Серый промолчал. Возразить было нечего.
Олег смотрел на бутылку. Обычная пластиковая бутылка, на литр, с остатками старой этикетки. Вода. Простая, чистая вода. А он почувствовал благодарность — и сам удивился этому. Раньше, в той, прежней жизни, он не замечал, какое это счастье — просто открыть кран и напиться.
Теперь за воду нужно было благодарить. И считать глотки.
Через сорок минут, когда солнце уже почти касалось горизонта, окрашивая серое небо в грязно-розовые, больничные тона, Клим вернулся сам.
На этот раз он подошёл почти вплотную к составу, остановился в двух метрах от Ворона, глядя на него в упор. Лицо у него было усталое — чувствовалось, что день выдался долгим, — но не злое.
— Вы ещё здесь, — сказал он.
— Уходим, — ответил Ворон. — Десять минут.
Клим кивнул.
— Хорошо.
Он помолчал, глядя куда-то в сторону, потом спросил:
— У вас там… в Пензе. Все так?
— Не все, — ответил Ворон. — Мы ушли. Кто не успел — те там.
Клим смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.
— У нас тут тоже не все успели. Полгорода сгнило за три дня.
Он перевёл взгляд на состав, на вагоны, на людей, которые уже собирали вещи, забирались внутрь, прятали последние банки с едой.
— Дорога дальше — к Ртищево?
Ворон не ответил сразу. Выдержал паузу.
— Возможно.
Клим усмехнулся.
— Я бы на вашем месте не ехал. Там, говорят, военные. Или то, что от них осталось.
— Что значит «то, что осталось»?
— Не знаю. — Клим пожал плечами. — Мы не ездили. У нас нет локомотива. Но слухи доходят.
Он снова посмотрел на цистерну — теперь открыто, не скрывая интереса.
— Берегите топливо. Это ваш единственный шанс.
Развернулся и пошёл к платформе, не дожидаясь ответа.
— Клим, — окликнул его Ворон.
Тот остановился, не оборачиваясь.
— Спасибо. За воду. И за то, что не стреляли.
Клим помолчал секунду.
— Рано благодарить.
И ушёл.
Ворон постоял на месте, глядя ему вслед, пока фигура Клима не растворилась в сумерках за колоннами вокзала. Потом повернулся к Ларину.
— Глуши дизель. Ночуем здесь.
Ларин, сидевший в кабине локомотива, коротко кивнул — без удивления, без вопросов. Просто сделал, что сказано.
Гул двигателя стих. Компрессор, перестав качать воздух, издал последний, протяжный выдох, и тишина стала абсолютной.
— Караул, — сказал Ворон, обводя взглядом собравшихся у вагона людей. — Двое на земле, двое в вагоне. Смена каждые два часа.
Он помолчал, потом добавил:
— Завтра с утра пойду на завод. Один.
Олег шагнул вперёд, прежде чем успел подумать.
— Я с тобой.
Ворон посмотрел на него долгим, изучающим взглядом — тем самым, каким смотрел в депо, когда решал, брать Олега в группу или оставить снаружи.
Потом кивнул.
— Хорошо. Вдвоём.
Серый, стоявший чуть поодаль, хмыкнул.
— Главного ихнего мы так и не увидели. А идти к нему собрались.
— Увидим завтра, — коротко ответил Ворон.
— Это если пустят.
Ворон не ответил.
Олег сел обратно на подножку. Смотрел на завод.
Окна в цехах темнели одно за другим — не оттого, что внутри кто-то выключал свет, просто солнце садилось, и стекла переставали отражать, становились чёрными, пустыми провалами. Но он знал: оттуда всё ещё смотрят. Наблюдатели не ушли с крыши. Они ждали.
Игорь сидел в углу вагона, обхватив колени руками, и молчал. Он не поднимал головы, не смотрел в окно, не реагировал на голоса. Просто сидел, уставившись в одну точку на полу, и, кажется, даже не моргал.
Поезд стоял на дальнем пути.
Завод смотрел на него тёмными окнами.
yaplakal.com