— Паш, сходи выгуляй собаку, — попросила я, придя с работы.
Паша лежал на диване в той позе, в какой мужики лежат не потому, что устали, а потому что считают своё горизонтальное положение гражданской позицией, и смотрел какой-то ролик, где один чел учил другого «не жить в минус», хотя оба, судя по лицам, уже давно были в каком-то нравственном подвале.
— Я уже в трусах, — сказал он тем тоном, каким обычно сообщают о стихийном бедствии.
— Ну так надень штаны.
— Зачем? Я же не гулять собрался.
— А я, значит, собралась.
— Ты и так красивая, — сказал он, даже не повернув головы, то есть не комплимент сделал, а бросил фразу, как куриную кость собаке, чтобы отстала.
Я посмотрела на него, на трусы в мелкие якоря, живот, на его драгоценную лень, разросшуюся за годы брака до размеров убеждения и поняла, что если останусь дома ещё хоть на пять минут, то либо начну убивать, либо говорить правду, а это опаснее.
Собаку нашу звали Муха. На самом деле ей гораздо больше подошло бы имя «Провокация», маленькая, шустрая, смотрела на меня и поскуливала: давай быстрее, сейчас не дотерплю. Взяла поводок и вышла во двор с чувством женщины, которую уже ничем не удивишь, а потому жизнь, конечно, немедленно решила доказать обратное.
Разумеется, едва за мной закрылась дверь подъезда, как сверху хлопнула балконная. Паша, не желавший гулять, желал наблюдать. У него вообще был дар не участвовать, но обязательно присутствовать.
Во дворе жизнь текла привычной размеренностью июньского вечера. На лавочке у подъезда беседовали две вечные пенсионерки Семёновна и Петровна. Опершись на палочку, неподалёку стоял Кузьмич, сосед этажом выше. Дворовая футбольная команда мальчишек шумно гоняла мяч.
Стояла на тротуаре, пока Муха, бегая, делала вид, что исследует мир, хотя я слишком хорошо знала: если она так морщит затылок, значит, через минуту будет позор. Так и произошло. Навстречу нам из-за угла вышел симпатичный мужчина в светлой шляпе, лёгком пиджаке, с аккуратной белой собачкой на поводке. На секунду показалось, будто смотрю рекламу какой-то спокойной, достойной жизни, в которой люди, наверное, едят салаты и не кричат из ванной: «Ты не видела мои кусачки?»
Это была первая сцена, самая невинная и потому особенно коварная: он шёл навстречу ничего не предвещая, даже успела подумать, что у него приятное лицо, а белоснежный пёсик похож на шарик из взбитых сливок.
Потом случилась вторая сцена. Муха увидела эту Сливку и мгновенно решила, что перед ней либо любовь всей жизни, либо враг народа, а потому рванула вперёд с такой силой, какой от существа её размера ждёшь не больше, чем от кофемолки философии. Мужчина не успел ничего понять, только поводок у него дёрнулся, нога пошла не туда, Сливка метнулась в сторону, и через секунду он уже был обвит собственным поводком.
— Господи, простите, — сказала я и, естественно, тут же пошла на помощь так неудачно, что Муха успела обежать нас с одной стороны, Сливка с другой, поводки перекрестились, переплелись, описали в воздухе какую-то математическую фигуру.
Началась третья сцена, та самая, где уже не люди гуляют с собаками, а собаки крутят людей, как хотят, и становится ясно, кто реально принимает решения.
— Пожалуйста, не двигайтесь, — попросил мужчина вежливо, что было, конечно, бессмысленно, потому что меня уже двигали сразу три силы: Муха, гравитация и Сливка. — Кстати, меня зовут Слава.
— Попробую, — сказала я, пытаясь удержать равновесие, — Меня, Люда. Сейчас всё исправлю.
Но Слава, решил проявить инициативу и попытался освободить меня: резким, почти героическим движением перекинул поводок, но вместе с ним зацепил подол моей юбки и с силой дёрнул вверх, оголив двору мою подноготную. Я дёрнулась, попыталась вернуть себе приличие, но шнур уже натянулся, собаки с радостным азартом рванули вокруг нас, и стало ясно, что назад дороги нет.
Сверху тут же раздался голос Паши, усиленный подозрением:
— Люда! Что там происходит?
— Ничего! — крикнула я, то есть сказала ту самую женскую правду, которая всегда означает, что происходит именно всё.
— Я же вижу, что ничего не ничего! — закричал он уже с азартом человека, у которого день внезапно перестал быть скучным.
Тут, как черти из табакерки, материализовались соседки. Семёновна и Петровна приложили руки козырьком ко лбу и начали смотреть на нас с тем профессиональным интересом, с каким патологоанатомы, вероятно, смотрят на редкий случай.
Меня тем временем подтянуло к Славе так близко, что я почувствовала его руку у себя на талии, запах парфюма, и то неловкое человеческое тепло, которое совершенно неуместно в ситуации, когда ты, во-первых, замужем, во-вторых, почти падаешь, а в-третьих, уже понимаешь, что твоя юбка решила принять в этом представлении самостоятельное участие и живёт теперь отдельно от задницы, своей, куда более смелой жизнью.
Семёновна с удовольствием протянула: — О-о-ой…
Петровна мгновенно включилась: — Она что, без трусов?
Слава, чуть наклонившись ко мне, тихо, почти деликатно: — Люда… вы без трусов?
— Я в трусах! — возразила я, защищая не только себя, но и честь текстиля.
С балкона Паша не выдержал: — Тогда почему я их не вижу, Люда?! Вот я в трусах!
Семёновна перекрестилась: — Срам-то какой…
Петровна тут же добавила: — А я говорила, что наша Людка проститутка.
Слава, уже явно начиная получать удовольствие от происходящего: — То есть… вы отдаётесь за деньги?
— Кажется, сегодня начну, — сказала я.
— Видела я тебя, Людка, — оживилась Петровна, — как ты тут с хахалем целовалась!
Паша с балкона: — С каким ещё хахалем?!
— Да с тобой же, Паш, — сказала я. — Иди лучше помоги!
— Не могу, — крикнул он честно, — я же в трусах!
— А я в стрингах! — закричала я.
Семёновна растерялась: — Людка… так ты что ж, стрингу напялила, а про трусы забыла?
Слава свободной рукой снял шляпу и прикрыл ею мой зад, с таким видом, будто мы не во дворе, а на вручении премии за лучший позор года.
— Эй, братан! — взвился Паша. — Ты куда шляпу моей жене суёшь?!
— Убрать? — спросил Слава.
Из кустов неожиданно подал голос Кузьмич: — Довели страну… убирай на хрен.
— Не убирайте, — попросила я, к этому моменту шляпа была последней линией обороны.
С детской площадки футбольная команда хором: — У-би-рай! У-би-рай!
Паша, окончательно потеряв веру: — Люда, ты правда в трусах?!
Петровна повернулась к нему: — Паш, ты где их видишь? Хочешь, я тебе покажу, как выглядят трусы?
Семёновна с ужасом: — Воздержись, Петровна…
Петровна: — А чего воздержись? Если Пашка сомневается глядя на голый зад. Тут кажись надобно наглядныя пособия, лекцию прочитать.
Слава, не убирая шляпы с моей попы, тихо спросил: — Может, всё-таки попробуем распутаться?
— Пробуйте. Мне уже не выпутаться, — произнесла я обреченно.
Паша с балкона: — Люд, сейчас спущусь!
— Не спускайся! — зло закричала я. — Ты же трусах!
— Оденусь! — крикнул он.
Кузьмич из кустов философски: — Поздно одеваться, просрали Союз.
В этот момент Сливка, до этого державшаяся с достоинством, рванула по новой траектории. Муха, естественно, поддержала инициативу.
Поводки натянулись, мы синхронно сделали шаг друг к другу и столкнулись лбами с тем звуком, который обычно сопровождает неудачные решения и браки по расчёту.
— Извините, — сказал он.
— Это уже не извиняется, — ответила я.
Всё ещё с балкона Паша: — Люда! Он тебя целует?!
— И бьёт! — закричала я.
Семёновна, задумчиво: — Эх Людка, Людка, … хорошо, хоть мать не дожила…
Петровна: — Говорила же. Проститутка.
Слава вдруг выпрямился, сделал вдох человека, который решил взять ситуацию в свои руки, и сказал: — Так. На счёт три. Цифру два пропускаю. Вы поднимаете ногу, я отпускаю поводок, собаки —…
— Раз, — сказал он.
— Два пропускаете, — напомнила я.
— Три!
Я подняла ногу. Он отпустил поводок. Собаки, конечно, сделали всё, кроме ожидаемого.
В следующую секунду я падала на Славу, он не выдержал и повалился на тротуар, шляпа улетела, юбка эмигрировала на место, и во дворе воцарилась та тишина, которая бывает перед аплодисментами или скандалом. Я сидела верхом на Славе. Наши пёси радостно прыгали рядом.
С детской площадки кто-то расстроенно: — Ещё раз, не успел снять!
Паша, уже исчезая с балкона: — Бегу!
Кузьмич: — Можешь не торопиться.
Петровна Кузьмичу: — Ой, да не мешай ты, может ещё всё наладится.
Слава посмотрел на меня, на узел из поводков, на двор и вдруг… рассмеялся. Сначала неловко, а потом уже по-настоящему, не сдерживаясь.
Я рассмеялась в ответ, было уже одинаково: что плакать, что смеяться.
— Люда, — сказал он, я, кажется, впервые в жизни так знакомлюсь.
— Я тоже, — ответила вытирая слёзы. — Обычно я снизу.
Хлопнула подъездная дверь. Паша вылетел во двор, в шортах, с выражением лица человека, который готов спасать честь семьи, но не очень понимает, с какой стороны она лежит.
Остановился, посмотрел на нас и медленно произнес:
— На минуту отлучился… а вы уже…
Петровна тут же: — Паш, она запуталась!
Семёновна снова перекрестилась: — Господи, запьёт.
Паша кивнул, принимая реальность в упрощённой версии, и посмотрел на меня:
— Люд… а что на ужин?
Авторская публикация.
Размещено через приложение ЯПлакалъ
— Паш, сходи выгуляй собаку, — попросила я, придя с работы.
Паша лежал на диване в той позе, в какой мужики лежат не потому, что устали, а потому что считают своё горизонтальное положение гражданской позицией, и смотрел какой-то ролик, где один чел учил другого «не жить в минус», хотя оба, судя по лицам, уже давно были в каком-то нравственном подвале.
— Я уже в трусах, — сказал он тем тоном, каким обычно сообщают о стихийном бедствии.
— Ну так надень штаны.
— Зачем? Я же не гулять собрался.
— А я, значит, собралась.
— Ты и так красивая, — сказал он, даже не повернув головы, то есть не комплимент сделал, а бросил фразу, как куриную кость собаке, чтобы отстала.
Я посмотрела на него, на трусы в мелкие якоря, живот, на его драгоценную лень, разросшуюся за годы брака до размеров убеждения и поняла, что если останусь дома ещё хоть на пять минут, то либо начну убивать, либо говорить правду, а это опаснее.
Собаку нашу звали Муха. На самом деле ей гораздо больше подошло бы имя «Провокация», маленькая, шустрая, смотрела на меня и поскуливала: давай быстрее, сейчас не дотерплю. Взяла поводок и вышла во двор с чувством женщины, которую уже ничем не удивишь, а потому жизнь, конечно, немедленно решила доказать обратное.
Разумеется, едва за мной закрылась дверь подъезда, как сверху хлопнула балконная. Паша, не желавший гулять, желал наблюдать. У него вообще был дар не участвовать, но обязательно присутствовать.
Во дворе жизнь текла привычной размеренностью июньского вечера. На лавочке у подъезда беседовали две вечные пенсионерки Семёновна и Петровна. Опершись на палочку, неподалёку стоял Кузьмич, сосед этажом выше. Дворовая футбольная команда мальчишек шумно гоняла мяч.
Стояла на тротуаре, пока Муха, бегая, делала вид, что исследует мир, хотя я слишком хорошо знала: если она так морщит затылок, значит, через минуту будет позор. Так и произошло. Навстречу нам из-за угла вышел симпатичный мужчина в светлой шляпе, лёгком пиджаке, с аккуратной белой собачкой на поводке. На секунду показалось, будто смотрю рекламу какой-то спокойной, достойной жизни, в которой люди, наверное, едят салаты и не кричат из ванной: «Ты не видела мои кусачки?»
Это была первая сцена, самая невинная и потому особенно коварная: он шёл навстречу ничего не предвещая, даже успела подумать, что у него приятное лицо, а белоснежный пёсик похож на шарик из взбитых сливок.
Потом случилась вторая сцена. Муха увидела эту Сливку и мгновенно решила, что перед ней либо любовь всей жизни, либо враг народа, а потому рванула вперёд с такой силой, какой от существа её размера ждёшь не больше, чем от кофемолки философии. Мужчина не успел ничего понять, только поводок у него дёрнулся, нога пошла не туда, Сливка метнулась в сторону, и через секунду он уже был обвит собственным поводком.
— Господи, простите, — сказала я и, естественно, тут же пошла на помощь так неудачно, что Муха успела обежать нас с одной стороны, Сливка с другой, поводки перекрестились, переплелись, описали в воздухе какую-то математическую фигуру.
Началась третья сцена, та самая, где уже не люди гуляют с собаками, а собаки крутят людей, как хотят, и становится ясно, кто реально принимает решения.
— Пожалуйста, не двигайтесь, — попросил мужчина вежливо, что было, конечно, бессмысленно, потому что меня уже двигали сразу три силы: Муха, гравитация и Сливка. — Кстати, меня зовут Слава.
— Попробую, — сказала я, пытаясь удержать равновесие, — Меня, Люда. Сейчас всё исправлю.
Но Слава, решил проявить инициативу и попытался освободить меня: резким, почти героическим движением перекинул поводок, но вместе с ним зацепил подол моей юбки и с силой дёрнул вверх, оголив двору мою подноготную. Я дёрнулась, попыталась вернуть себе приличие, но шнур уже натянулся, собаки с радостным азартом рванули вокруг нас, и стало ясно, что назад дороги нет.
Сверху тут же раздался голос Паши, усиленный подозрением:
— Люда! Что там происходит?
— Ничего! — крикнула я, то есть сказала ту самую женскую правду, которая всегда означает, что происходит именно всё.
— Я же вижу, что ничего не ничего! — закричал он уже с азартом человека, у которого день внезапно перестал быть скучным.
Тут, как черти из табакерки, материализовались соседки. Семёновна и Петровна приложили руки козырьком ко лбу и начали смотреть на нас с тем профессиональным интересом, с каким патологоанатомы, вероятно, смотрят на редкий случай.
Меня тем временем подтянуло к Славе так близко, что я почувствовала его руку у себя на талии, запах парфюма, и то неловкое человеческое тепло, которое совершенно неуместно в ситуации, когда ты, во-первых, замужем, во-вторых, почти падаешь, а в-третьих, уже понимаешь, что твоя юбка решила принять в этом представлении самостоятельное участие и живёт теперь отдельно от задницы, своей, куда более смелой жизнью.
Семёновна с удовольствием протянула: — О-о-ой…
Петровна мгновенно включилась: — Она что, без трусов?
Слава, чуть наклонившись ко мне, тихо, почти деликатно: — Люда… вы без трусов?
— Я в трусах! — возразила я, защищая не только себя, но и честь текстиля.
С балкона Паша не выдержал: — Тогда почему я их не вижу, Люда?! Вот я в трусах!
Семёновна перекрестилась: — Срам-то какой…
Петровна тут же добавила: — А я говорила, что наша Людка проститутка.
Слава, уже явно начиная получать удовольствие от происходящего: — То есть… вы отдаётесь за деньги?
— Кажется, сегодня начну, — сказала я.
— Видела я тебя, Людка, — оживилась Петровна, — как ты тут с хахалем целовалась!
Паша с балкона: — С каким ещё хахалем?!
— Да с тобой же, Паш, — сказала я. — Иди лучше помоги!
— Не могу, — крикнул он честно, — я же в трусах!
— А я в стрингах! — закричала я.
Семёновна растерялась: — Людка… так ты что ж, стрингу напялила, а про трусы забыла?
Слава свободной рукой снял шляпу и прикрыл ею мой зад, с таким видом, будто мы не во дворе, а на вручении премии за лучший позор года.
— Эй, братан! — взвился Паша. — Ты куда шляпу моей жене суёшь?!
— Убрать? — спросил Слава.
Из кустов неожиданно подал голос Кузьмич: — Довели страну… убирай на хрен.
— Не убирайте, — попросила я, к этому моменту шляпа была последней линией обороны.
С детской площадки футбольная команда хором: — У-би-рай! У-би-рай!
Паша, окончательно потеряв веру: — Люда, ты правда в трусах?!
Петровна повернулась к нему: — Паш, ты где их видишь? Хочешь, я тебе покажу, как выглядят трусы?
Семёновна с ужасом: — Воздержись, Петровна…
Петровна: — А чего воздержись? Если Пашка сомневается глядя на голый зад. Тут кажись надобно наглядныя пособия, лекцию прочитать.
Слава, не убирая шляпы с моей попы, тихо спросил: — Может, всё-таки попробуем распутаться?
— Пробуйте. Мне уже не выпутаться, — произнесла я обреченно.
Паша с балкона: — Люд, сейчас спущусь!
— Не спускайся! — зло закричала я. — Ты же трусах!
— Оденусь! — крикнул он.
Кузьмич из кустов философски: — Поздно одеваться, просрали Союз.
В этот момент Сливка, до этого державшаяся с достоинством, рванула по новой траектории. Муха, естественно, поддержала инициативу.
Поводки натянулись, мы синхронно сделали шаг друг к другу и столкнулись лбами с тем звуком, который обычно сопровождает неудачные решения и браки по расчёту.
— Извините, — сказал он.
— Это уже не извиняется, — ответила я.
Всё ещё с балкона Паша: — Люда! Он тебя целует?!
— И бьёт! — закричала я.
Семёновна, задумчиво: — Эх Людка, Людка, … хорошо, хоть мать не дожила…
Петровна: — Говорила же. Проститутка.
Слава вдруг выпрямился, сделал вдох человека, который решил взять ситуацию в свои руки, и сказал: — Так. На счёт три. Цифру два пропускаю. Вы поднимаете ногу, я отпускаю поводок, собаки —…
— Раз, — сказал он.
— Два пропускаете, — напомнила я.
— Три!
Я подняла ногу. Он отпустил поводок. Собаки, конечно, сделали всё, кроме ожидаемого.
В следующую секунду я падала на Славу, он не выдержал и повалился на тротуар, шляпа улетела, юбка эмигрировала на место, и во дворе воцарилась та тишина, которая бывает перед аплодисментами или скандалом. Я сидела верхом на Славе. Наши пёси радостно прыгали рядом.
С детской площадки кто-то расстроенно: — Ещё раз, не успел снять!
Паша, уже исчезая с балкона: — Бегу!
Кузьмич: — Можешь не торопиться.
Петровна Кузьмичу: — Ой, да не мешай ты, может ещё всё наладится.
Слава посмотрел на меня, на узел из поводков, на двор и вдруг… рассмеялся. Сначала неловко, а потом уже по-настоящему, не сдерживаясь.
Я рассмеялась в ответ, было уже одинаково: что плакать, что смеяться.
— Люда, — сказал он, я, кажется, впервые в жизни так знакомлюсь.
— Я тоже, — ответила вытирая слёзы. — Обычно я снизу.
Хлопнула подъездная дверь. Паша вылетел во двор, в шортах, с выражением лица человека, который готов спасать честь семьи, но не очень понимает, с какой стороны она лежит.
Остановился, посмотрел на нас и медленно произнес:
— На минуту отлучился… а вы уже…
Петровна тут же: — Паш, она запуталась!
Семёновна снова перекрестилась: — Господи, запьёт.
Паша кивнул, принимая реальность в упрощённой версии, и посмотрел на меня:
عالی هستی میدانی چطور از گوگل استفاده کن • На сайте 9 лет
2
комментарий другого пользователя из другой темы, где упоминается эта тема:
Вот конкретно эта фраза очень ИИшная. Хлопнула подъездная дверь. Паша вылетел во двор, в шортах, с выражением лица человека, который готов спасать честь семьи, но не очень понимает, с какой стороны она лежит. Уже разбирали, что любовь ИИ к "любой предмет или действие какое-то" переживет века. При этом со смыслом тяжело - кто лежит? Честь семьи? Тем более странно.
Но вообще вполне в стиле предыдущего повествования, тем более еще и ошибки оформления прямой речи имеются. Но почему тогда все остальные фразы не вызвали у него вопросов, которые "какие-то". При это между началом текста и концом таки есть отличие. Сравните описания кто говорит в начале: Семёновна с удовольствием протянула: Петровна мгновенно включилась: Семёновна перекрестилась: А в конце: С детской площадки кто-то расстроенно: Кузьмич: Петровна Кузьмичу:
عالی هستی میدانی چطور از گوگل استفاده کن • На сайте 9 лет
4
обращаю внимание пользователей, что оверквотинг (излишнее цитирование) мало того что неэтичен и затрудняет перемотку, так еще и напрямую запрещен правилами сайта.
Люди, будьте уважительнее к читателям, вырезайте цитаты.
МашруМ, што ты пристал к автору? Ну читают и читают. Щас многие пишут ИИ. Это в правилах сайта не запрещено. Тем более автор говорть, что иишницы нет.
Размещено через приложение ЯПлакалъ
-тся -ться покажите С такой орфографией тяжело вам в литразделе придется Кстати, тут прошли слухи, что вы специально ради участия в ККК на ЯПе зарегились. Это правда?
Был бы Паша более ревнивый, отхватил бы Славик по харе Вопрос к авторке: почему Паша такой похуист и тюфяк? Его жену бесстыдно лапает какой-то хмырь при всём честном народе, а он не жужжит.
-тся -ться покажите С такой орфографией тяжело вам в литразделе придется Кстати, тут прошли слухи, что вы специально ради участия в ККК на ЯПе зарегились. Это правда?
Правда, но не учавствовать а побеждать Про орфографию, да), есть на то объективные причины , буду удивлять)
Был бы Паша более ревнивый, отхватил бы Славик по харе Вопрос к авторке: почему Паша такой похуист и тюфяк? Его жену бесстыдно лапает какой-то хмырь при всём честном народе, а он не жужжит.
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
10 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 2 Скрытых Пользователей)
yaplakal.com