Акт приёма-передачи

Я держал в руках результаты ДНК-теста и чувствовал себя героем дешёвого анекдота. Три строчки, три фамилии, три «исключается». Мои дети, которых я качал по ночам, собирал в школу, лечил от ветрянки и учил кататься на велосипеде, оказались генетическим фейком. Жена — Настенька с вечно розовыми ноготками — спокойно пилила кутикулу, сидя за кухонным столом, и даже не подняла глаз.

— Ну и что? — сказала она, сдувая невидимую пылинку. — Они тебя любят. Какая разница, чья сперма победила?

Разница была. Она измерялась в пяти работах, двух сломанных позвоночниках и ипотечной квартире, которую я, дурак, оформил на свою маму. «Так надёжнее, — уговаривал меня риелтор. — Если что, никто не отнимет». Ирония судьбы: отняли. Но не у меня — у мамы. Судья с лицом уставшего сфинкса посмотрел на договор дарения, который Настенька ловко подсунула маме подписать в день, когда я спал после третьей смены, и вынес вердикт: квартиру — бывшей супруге, так как она «обеспечивала уют» и «воспитывала общих детей». Общих? Я посмотрел на тест, потом на неё. Она пожала плечами и достала новый лак — цвета «кровавая Мэри».

А теперь представьте: пять работ. В пять утра я гружу фуры на складе, в девять — таксую в центре, в три — принимаю заказы в колл-центре, вечером — рисую портреты на Арбате, а ночью — пишу коды для чужого стартапа. И всё это чтобы она могла заказывать роллы, покупать крем за десять тысяч и водить «моих» детей на карате, верховую езду и английский с носителем. Я думал, что строю будущее. Оказалось, я финансировал чужой генетический эксперимент.

Когда я в последний раз вошёл в ту квартиру, чтобы забрать свои вещи — одну старую сумку с носками и потёртый свитер, — она сидела в гостиной, полируя мизинец. На журнальном столике стояло шампанское и лежала открытка: «С днём новой жизни!». Мои «дети» — высокие, черноволосые, совсем на меня не похожие — играли в приставку и не обернулись. Я хотел крикнуть: «Я вас растил! Я покупал вам первые кроссовки!». Но я посмотрел на Настю, на её идеальный маникюр, и понял: она всегда знала. Она просто ждала, когда я дострою этот пьедестал из бетона и усталости, чтобы аккуратно столкнуть меня вниз.

Сейчас я сижу в съёмной комнате с видом на мусорные баки. Алименты я всё равно плачу — потому что на бумаге они мои. Мама не разговаривает со мной за то, что я «подарил» квартиру чужой тёте. На пяти работах я больше не работаю — сердце не выдержало. Теперь у меня одна: я пишу письма в разные инстанции, прикладывая результаты теста, и мне отвечают стандартными отказами.

Настя, говорят, продала ту квартиру, купила себе студию в центре и сейчас летает на Мальдивы. Пилит ногти уже там, под пальмами. А я всё думаю: когда я впервые заподозрил? Может, когда старший родился с римским носом, которого у нас с ней не было? Или когда дочка сказала, что «папа у неё совсем другой, он играет на гитаре»? Я закрывал глаза, потому что боялся правды. Боялся, что у меня нет ничего, кроме этой иллюзии.

Оказалось, что правда — это бесцветная жидкость в трёх пробирках. И она горче любой водки, которую я пил на кухне, пока она пилила ногти.

Вот так я и разводился. Без криков, без битья посуды. Тихо, как делают операции под местным наркозом. Ты всё чувствуешь, но не можешь пошевелиться. И единственное, что осталось, — это её смех, когда она сказала на прощание: «Ты хотя бы теперь свободен». Свободен? От чего? От жизни, которой у меня больше нет. Есть только счётчик символов, пустой договор и три детских рисунка, которые я храню под подушкой, хотя знаю: они нарисованы не мне. Но они — единственное настоящее, что у меня было. Даже если это чужое настоящее.