Эх, хвост, чешуя

В то лето я готовилась поступать в университет, зубрила не поднимая головы. Отец видел, как я устала, и предложил развеяться, поехать на рыбалку:

— Давай с нами на три дня, компания старая, уха, гитара, отдохнёшь от своих книжек.

Я тогда уже пару месяцев не выходила из дома дальше супермаркета: выпускные остались позади, готовилась к вступительным. А тут речка, лес, палатки, к тому же погоду на выходные обещали хорошую, сразу захотелось на природу.

Мама конечно возмутилась:

— Ну что ты придумал? Комаров кормить?

— Пусть проветрится, девка совсем зачахла над учебниками.

— Мам, хочу на рыбалку. Голова уже распухла.

Мама посмотрела на меня.

— Юль, там же удобств никаких. В кусты бегать будешь.

— Так у бабушки в деревне тоже туалет во дворе. И ничего.

— Мужики будут водку пить, материться. Оно тебе надо?

Мама ещё немного посопротивлялась, скорее для порядка, потом вздохнула и пошла собирать мой рюкзак.

Когда была маленькой, отец часто брал меня с собой: кашеварила у костра, гуляла по лесу, купалась в речке, а вечерами слушала бесконечные истории. Обычно кто-нибудь тоже приезжал с ребёнком, и я была не одна. При нас рыбаки сдерживались, а когда думали, что мы уже спим, общались без купюр.

В шесть утра мы спустились во двор. У подъезда стояла «Газель» с распахнутыми задними дверцами. Внутри лежали спальники, палатки, складные стулья, ящик водки, четыре ящика пива, ведро с прикормкой.

— На три дня едем, не на зимовку, — сказал отец, увидев мой рюкзак.

— Пап, у меня и три дня могут оказаться зимовкой.

Он посмотрел на меня, захлопнул заднюю дверь, улыбнулся и сказал:

— Барышня.

В машине сидели четверо. Знала всех: дядя Слава, большой и шумный балагур с гитарой без одной струны; за рулём молчаливый дядя Гена, все звали его почему-то Геныч; Толян, который всегда держался так, будто рыбалку придумал он, и единственный знал, как правильно ловить. Когда заходила в «Газель», он посмотрел не в лицо, а чуть ниже, потом ещё ниже. И ещё Сан Саныч, новичок в их компании, под сорок, директор фирмы, где работал отец. Пару раз видела его у нас дома: говорил с папой то ли о деньгах, то ли о долгах, а отец при нём всегда становился суетливее обычного.

Женщин на рыбалку не брали. Никогда. В этот раз отец уговорил всех, видел, как я выдохлась.

Ехали весело, вспоминали прошлые поездки, травили анекдоты, истории о рыбалке, водке и вещах, о которых девушкам знать ни к чему, бесконечно шутили и подкалывали друг друга.
— Всё, рыбалка закончилась, мужики, — сказал Толян. — Теперь будем мыться и говорить не на матершинном.

— Мыться не обязательно, — ответила я.
Все дружно засмеялись.
Сан Саныч сообщил, что рыба в последнее время пошла нервная.

— Чувствует, — сказал он.

— Что чувствует? — спросила я.

— Женщину на берегу.

— Баба в лодке — к бесклёвью, — сказал дядя Слава.

— Это на корабле, — поправил Толян.

— Какая разница?

— На корабле баба к беде. В лодке просто лишняя.

Мне нравилось, что со мной не сюсюкались: подкалывали, смеялись, спорили, ребёнком уже не считали.

Дорога до Ветлуги тянулась долго: сначала асфальт, потом колея, по которой «Газель» ползла, цепляя днищем высокую траву. Сосны вокруг стояли так плотно, что казалось лес держит небо на весу.

Наконец добрались до песчаной косы, образовавшейся в излучине реки, полумесяцем изгибавшейся вдоль берега и усыпанной корягами, похожими на кости выброшенных на берег динозавров. Солнце вовсю палило, в камышах щёлкала какая-то птица, на песке волялись сосновые шишки. Было видно, что место давно обжитое и рыбаки ездят сюда постоянно.  В воду уходил длинный деревянный мосток, посреди поляны темнело кострище, аккуратно обложенное камнями, а вокруг лежали брёвна, выглаженные сотнями рыбацких посиделок.

Мужчины быстро занялись делом: накачивали лодку, разводили огонь, ставили нейлоновые палатки, времена тяжёлых брезентовых уже прошли. Пока отец распутывал лески закидушек, я поставила свою палатку, разложила спальник и вещи, повесила фонарь, приготовила пауэрбанк, надела купальник, сверху короткие шорты, намазалась средством от комаров и вышла на мосток со спиннингом. Стояла и ждала указаний. Рыбачить я не умела, но кажется, любила.

— Дай сюда, — сказал дядя Слава и забрал у меня спиннинг. 

— Катушка неправильно стоит.

— Почему неправильно?

— Бабской стороной.

Я выразительно посмотрела на него.

Он секунды три молча смотрел в ответ, потом переставил ручку катушки на другую сторону и протянул спиннинг обратно.

— Так удобнее.

Первый заброс у меня получился в сторону лагеря.

Блесна просвистела мимо уха Толяна и воткнулась в палатку.

— Нормально, — невозмутимо сказал Геныч. — На третьем забросе обычно новички уже кого-нибудь ловят.

— Главное, Юль, — начал дядя Слава, приняв вид человека, собравшегося объяснить устройство мироздания, — не силу вкладывать, а движение почувствовать. Спиннинг — он как продолжение руки.

— У меня рука обычно тройным крючком не заканчивается.

— Вот поэтому бабы и не понимают рыбалку, — заключил дядя Слава.

К обеду я поймала куст, Толянову штанину и пакет с хлебом.
Рыбы не было ни у кого, но никто не расстроился. Отсутствие клёва возвращало всех в привычный мир, где можно было бесконечно обсуждать глубину, ветер, давление, фазу луны, шум лодки, неправильную блесну, слишком правильную блесну и общий моральный упадок водоёмов.

— Раньше здесь рыба сама в лодку запрыгивала, — вздохнул Толян.

— А сейчас?

— Разборчивая стала. Сначала смотрит, кто приехал.

Обед готовила дружная компания уже слегка приняв «для аппетита». Мне разрешили только чистить картошку и переворачивать мясо на решётке, резать лук категорически не доверили и раза три объяснили, что нельзя класть хлеб рядом с ведром для прикормки. На вопрос, почему ведро должно стоять рядом с продуктами, никто так и не ответил.

Солнце скрылось за соснами, и сразу начало темнеть. На уху всё-таки наловили. Отец с Толяном ушли выше по течению, к омуту, где, по слухам, жил тот самый сом, о котором поколениями рассказывали байки. Вернулись с пятью подлещиками и мелочёвкой.

— Негусто, — усмехнулся отец. — Но для настроения хватит.

Настроение разливали регулярно, одну за другой.

Мужики пили, травили байки. Смех расползался между сосен, ненадолго затихал и снова гремел по лесу.

Мне тоже налили. Отец кивнул и сказал:

— Спать крепче будешь.

— Пей, не отравишься. Здесь мужики проверенные, — тут же встрял Толян.

Я сделала глоток. Когда пошли тосты «до дна», делала вид, что пью, и незаметно выливала водку в траву. Отказываться, спорить или что-то объяснять пьяным рыбакам было бесполезно.

С улыбкой смотрела на происходящее. После нескольких бутылок уже невозможно было понять, кто здесь директор, врач или участковый. Остались только река, костёр и разговоры о рыбе.

Дядя Слава бренчал на гитаре, снова и снова затягивая песню про казака, что не мог проскакать через долину.

Костёр медленно догорал. Сан Саныч пошёл к лодке снять мотор и отнести в «Газель». Геныч первым забрался в палатку. Отец, пьяный, уснул прямо у костра, запрокинув голову, и храпел так, что казалось где-то неподалёку валят лес. Я растолкала его, и он отправился спать в свою палатку.

Толян придвинулся ко мне слишком близко.

Я отодвинулась.

Тот придвинулся снова.

— Рыбка…— пьяно протянул он.

— Слышь, давай-ка дуй отсюда, — строго сказал ему дядя Слава.

Я поняла, что пора спать. Забралась в палатку, переоделась, включила музыку в наушниках и уснула.

*

Наверное из-за наушников я не услышала, как открыли палатку. Спала в футболке и трусиках, но даже не почувствовала ночного холода, когда расстегнули спальный мешок и распахнули его.

Проснулась оттого, что на лицо положили тряпку. Ничего не видела. Попыталась закричать, но кто-то ладонью зажал мне рот. Я изо всех сил вцепилась в руку, пытаясь освободиться.

Паника, страх, шок, всё навалилось сразу. Чьи-то колени с силой раздвинули мои ноги. Услышала звук плевка, потом почувствовала влажное прикосновение под трусиками и поняла, что происходит. Меня хотят изнасиловать.

Насильник отодвинул трусики в сторону и жёстким толчком вошёл в меня. Острая боль пронзила насквозь. Попыталась вырваться, закричать, вцепиться зубами в его руку, но он ладонью зажал рот и нос. Дышать стало нечем, я начала задыхаться и забилась сильнее. Через несколько секунд он убрал ладонь с моего носа, жадно вдохнула воздух и поняла: если снова попытаюсь закричать, он меня задушит.

Страх парализовал меня. Насильник навалился всем телом и больно сжал грудь. Ничего не видела, только слышала его тяжёлое дыхание, чувствовала резкие движения раздирающие нежную кожу с каждым толчком и боль, разрывающую меня изнутри. В какой-то момент сознание стало уплывать, я проваливалась в темноту. Он продолжал двигаться во мне, с каждым толчком возвращая меня обратно.

Задыхалась, с трудом втягивая воздух сквозь тряпку. Не могла ни о чём думать. Хотела только одного, чтобы всё это скорее закончилось.

Наконец он напрягся, после нескольких сильных толчков с гортанным хрипом излился в меня и замер. Потом сполз, полог палатки тихо зашуршал, и наступила тишина. Я поняла, что ушёл.
Осталась лежать на грязном спальном мешке, чувствуя липкую сперму между бёдер. Плакала, мысли путались. Отец храпел в соседней палатке, всего в нескольких шагах от меня, ничего не подозревая. Не знала, что делать. Взяла в руки телефон, хотела позвонить маме, но сигнала не было. Вздрагивала от каждого шорох листьев, треска веток. Меня трясло. Не знала, как отгородиться от этой реальности. 

Включила фонарик, достала влажные салфетки, попыталась привести себя в порядок. Тёрла так, будто могла стереть всё случившееся, причиняя себе ещё большую боль, лишь бы заглушить унижение, стыд и страх, всё ещё пульсировавшие во мне.

В голове крутился вопрос, острый, как осколок стекла. За что? Пыталась найти хоть какое-то объяснение. Может, сказала что-то не так? Не так посмотрела? Смеялась слишком громко? Чем дала повод? Может из-за того, что надела короткие шорты? Мысли цеплялись одна за другую, становились всё нелепее. Я искала причину в себе, не принимая то, что её могло вовсе не быть.

Перебирала вопросы в уме, как речные камни. До этой ночи близость в моей жизни уже была, знала что такое желание, доверие, выбор. Теперь даже эти воспоминания стали чужими, тоже оказались вымазаны грязью. Но дело было не в чистоте, у меня украли право выбирать, без моего согласия кто-то ворвался в меня, в мою жизнь и навсегда её изменил. 

*

Утром никому ничего не сказала, чуть свет, вышла из палатки и пошла к реке смыть с себя всё. Понимала, что смою следы  насилия, думала об этом всю ночь. Я пила водку со всеми, пусть всего один глоток, но пила, а когда найдут насильника, тот скажет, что сама согласилась. Но больше всего боялась за отца: если узнает кто — убьёт и рука не дрогнет. Не видела, кто это был. Помнила только запах перегара, бензина и что-то твёрдое на его рукаве, больно впивавшееся мне в щёку, когда он зажимал мне рот.

Когда вернулась, рыбаки размахивали удочками, готовясь к утреннему лову. Мир продолжался с невыносимой обыкновенностью, будто ночью ничего не случилось. Кто-то из них несколько часов назад меня изнасиловал, а теперь улыбался, как ни в чём не бывало. И я не знала кто. Подходила к каждому, принюхивалась, смотрела на рукава и ничего не находила.
Начала мысленно перебирать вчерашний вечер.

Геныч ушёл первым. Я видела, как он поднялся с бревна и забрался в свою палатку. Но это ещё ничего не доказывало. Он мог дождаться, пока все разойдутся, и выйти позже. Его палатка стоит ближе всех к моей, пройти несколько шагов в темноте не составило бы труда. Правда, вечером Геныч едва держался на ногах, а утром его так крутило с похмелья, что он с трудом ходил, хотя это тоже ничего не значило, вполне мог притворяться.

Сан Саныча видела последний раз, когда он пошёл к лодке. Самый молодой, накачанный, пил меньше остальных. Запросто мог решить, что я пьяна. Может залез в палатку, что-то говорил, а я ничего не слышала из-за музыки, мог принять молчание за согласие. А что потом? Начал зажимать мне рот? Душить? Нет. Так не ошибаются.

Толян подходил больше всех. В машине разглядывал меня так, будто раздевал. Вечером лип с замыленным взглядом, назвал «рыбкой», да и не отстал бы, если бы дядя Слава его не прогнал. Видел, как я ушла в палатку, знал, что отец пьян и уже ничего не услышит. Глядя на него, думала: смог бы он сейчас так спокойно разговаривать со мной, шутить после того, что сделал ночью? Наверное, смог бы. Тот, кто способен на такое, вряд ли просыпается с чувством вины.
Оставался дядя Слава. Знала его столько, сколько помнила себя: носил меня на плечах, угощал конфетами, когда приходил к отцу, опять-таки вечером прогнал Толяна. Но в обед, когда чистила картошку, наклонившись над ведром, видела, как он пялиться на мою грудь, я выпрямилась тогда и в упор посмотрела на него, а он только улыбнулся. Вчера не придала этому значения, подумала: мужик как мужик, а теперь сомневалась. К тому же жил один, давно развёлся, пил не меньше отца, но сильно не пьянел, мог дождаться, пока всё стихнет.
Подозрения ходили по кругу, менялись местами, а ответа не было. Я наблюдала за каждым, боясь упустить хоть какую-нибудь мелочь. Мне казалось, что тот, кто сделал это, обязательно чем-нибудь себя выдаст: взглядом, жестом, случайным словом.

Отец с Толяном разбирали снасти, споря, какую блесну поставить. Дядя Слава, насвистывая, складывал в рюкзак коробки с воблерами. Геныч, морщась от похмелья, молча, с бутылкой пива в руке разводил костёр, подбрасывая в него сухие сосновые ветки.

Ловила их взгляды, всматривалась в лица, надеясь увидеть смущение, страх или вину. Но они смотрели так же, как всегда, спокойно, даже вопросительно.
Сан Саныч возился в лодке с мотором. Подняв канистру, крикнул:

— Толян, ты вчера бензин в мотор заливал?

— Под завязку. Можешь плыть, — ответил тот.

Отец позвал меня с собой рыбачить, но я отказалась. Сказала, что останусь готовить. К обеду все собрались у костра. Каждому наливала в миску наваристую уху, на второе запекла на углях рыбу. Толян опять сел рядом со мной, налила ему добавку, и молча смотрела, как он ест и нахваливает.

Поздно вечером Геныч повёз Толяна в больницу. Сначала тот без конца носился в кусты, а потом его так скрутило, что не мог подняться, лежал, держась за живот, и выл от боли на весь лес.

Никто ничего не мог понять.

— Может, воды из реки напился? Рыба свежая, уху все ели из одного котелка.

Отец растерянно суетился возле «Газели», повторяя:

— Ну надо же… Ну надо же…

А я стояла у палатки и смотрела, как красные огни машины исчезают за поворотом.

Собрала посуду и понесла её к речке вымыть. Сан Саныч подошёл, молча встал рядом и, не глядя на меня, спросил:

— Ты знаешь, какие грибы в этих лесах растут? Меня в детстве бабуля научила в них разбираться.

Губка выпала у меня из рук и поплыла, оставляя за собой мыльный след. Я отложила миску, встала и замерла, не в силах произнести ни слова.

Сан Саныч медленно разжал ладонь. Несколько белых грибов упали в воду и поплыли следом за губкой.

— Эх, Юль, хвост-чешуя… — тихо произнёс он. — Нашёл их в картофельной кожуре.

По щекам потекли слёзы. Он обнял меня по-отечески. Я уткнулась в куртку и разрыдалась.

Сан Саныч гладил меня, успокаивая:

— Ну, ну, малыш, всё будет хорошо.

Сквозь всхлипы уловила едва ощутимый запах бензина. Подняла на него глаза. Он осторожно вытер слёзы с моего лица. Рукав куртки развернулся. Три крупные металлические пуговицы блеснули в багровом свете заката.