"Облачный кот" - рассказ

Рассказ написан как ассоциация к стихотворным строчкам Маяковского

Суббота. Утро законного выходного. Очередной день, который я потрачу непонятно на что.

Похмельная хмарь лишь к обеду вяло и неохотно растворяется в тягучем безделье. Полдня жизни – неминуемая расплата за вчерашний вечер в пивбаре. Идиотское слово «тяпница», растиражированное в сети, – современный символ ритуала прощания с рабочей неделей.

Ритуала, которому мы следуем с настойчивостью, достойной лучшего применения. Мы – это я, Пашка и Димка – то ли друзья, то ли приятели. Мы работаем вместе, вместе ржём в нашем чате на троих над одними и теми же смешными роликами и картинками, ну и, конечно же, вместе напиваемся по пятницам. Идеальное социальное комбо нашего времени.

Вчера вечером в баре они были для меня самыми близкими людьми. Сегодня их лица в памяти вызывают лишь глухое раздражение.

Голова все ещё тяжёлая, воздух в квартире спёртый, неживой. Нужно пойти проветриться, закупиться продуктами на следующую неделю. При мысли о еде желудок болезненно сжимается. Есть не хочется – хочется сигарету.

Пачка пуста. Прямо-таки заставляю себя встать с дивана и выйти на улицу. Магазин рядом, в соседнем доме. Солнце беспощадно бьёт в глаза, сердце недовольно бьёт в уши, и я, терпеливо снося побои, тащусь менять на еду и сигареты скромные копейки, полученные за несколько офисных трудодней.

Мы продаём упаковку. Пакеты, одноразовую посуду, подарочные коробки, плёнку с пупырками. Кучу шуршащей бумажной и пластиковой шелухи, что помогает замаскировать дешёвую дрянь под что-то приличное. Скоро одного из нас сократят, двух человек на продажах хватит за глаза.

Надеюсь, это буду не я.

На кассе круглосуточного магазина женщина из Средней Азии жизнерадостно и громко общается с охранником на своем языке. Слишком громко, как по мне. Это раздражает.

Дожидаюсь, пока она отыщет заказанные мною сигареты и пробьёт покупки. Натягиваю вежливую улыбку и расплачиваюсь. Сегодня мне с пачки равнодушно щерится редкими жёлтыми зубами пародонтоз.

В дверях магазина я сталкиваюсь с девушкой, и мы топчемся в неловком танце замешательства, пытаясь уступить друг другу путь. На секунду у неё с лица слетает маска безразличия, она искренне улыбается, застывает и пропускает меня.

Я благодарно киваю и выхожу.

Путь домой пролегает мимо мусорки. Несколько охромевших на одно колесо контейнеров заполнены с горкой, и свежей опухолью рядом уже растёт куча забитых под завязку пакетов. Взгляд привычно отделяет разноцветные тонкие маечки, взятые в магазине бесплатно, от чёрных, плотных, тех, что подороже.

Даже у мусора есть свое классовое неравенство.

А около подъезда стоит Ведьма.

Рядом толкутся трое мальчишек из соседнего подъезда, снимают её на телефон и гогочут, подбадривая себя громкими выкриками. Я прогоняю их; они неохотно ретируются, огрызаясь на своем полупонятном языке – Пашка называет его тиктокерским.

Я делаю вид, что не услышал.

Ведьма – женщина преклонных лет с последнего этажа в нашем подъезде. Она всегда в чёрном, только зимой это пальто, а летом – длинное платье. Чёрные тонкие перчатки, чёрные же сапоги без единого пятнышка.

После ковидных годов она носит маску. Не простую одноразовую; нет – маска такая же чёрная, как и весь наряд Ведьмы, вышитая блестящим обсидиановым бисером.

Она – сама чернота, её человеческое воплощение, и тем сильнее на контрасте цепляют взгляд распущенные длинные седые волосы.

Ведьмой её за глаза называют все соседи. Она не в себе, но совершенно безобидна. Я часто вижу её около подъезда – женщина бормочет что-то неразборчивое, смотрит в небо и странно перебирает руками, не обращая никакого внимания на окружающих.

Имени её я не знаю.

Сажусь на лавку и наконец-то с наслаждением закуриваю. Ведьма стоит с поднятыми руками, напряжённо смотрит в небо, и я тоже задираю голову. Весеннее солнышко ещё мягкое, еле тёплое, но уже по-летнему яркое. Облака тащатся но небу неохотно, медленно, ветерок ласково обдувает лицо. Я затягиваюсь, закрываю глаза и вдруг слышу чистый и сильный голос:

– Спасибо.

Это Ведьма. Резко выдыхаю дым, хрипло давлю из себя глупое:

– За что?

– Как за что? Вы вступились за меня. Значит, вам не всё равно.

Сижу, не сразу понимаю, про что речь. Потом доходит:

– А, вы про пацанов? Да не за что, это ж мелочь.

Ведьма строго смотрит прямо на меня:

– Это не мелочь. Равнодушие – убивает.

Она говорит это торжественно, словно цитирует кого-то, и я растерянно молчу. Странный разговор.

Ведьма как-то неожиданно быстро и легко оказывается рядом с лавочкой, садится. Я невольно отодвигаюсь.

Она пристально глядит мне в глаза, чуть наклонив голову. Я не выдерживаю и опять перевожу взгляд на небо. Мне неуютно.

– Вы их видите?

Что ей от меня нужно? Может, просто встать и молча уйти? Но я не могу – это будет грубо, поэтому зачем-то спрашиваю:

– Кого?

– Облака.

– Конечно, вижу, – выдыхаю с облегчением. Облака – это что-то обычное и привычное. Вон они, до самого горизонта расползлись.

Ведьма молчит несколько секунд и говорит разочарованно:

– Нет, не видите.

Я не спорю. Какой смысл препираться с больным человеком?

– Я не сумасшедшая, – словно отвечает мне Ведьма. Наверное, я вздрагиваю, потому что она продолжает, – не пугайтесь, я же знаю, что вы так подумали. Все так думают.

Что на это ответишь? Я молчу, снова затягиваюсь. Удобная вещь – сигарета.

– Вы один живете? – она дожидается моего кивка и продолжает неспешно, – я тоже давно одна. Муж умер, дети разъехались, внукам старая бабка наверное и вовсе не нужна. А они – да вот они, всегда рядом, только руку протяни.

– Облака? – глупо уточняю я.

– Облака.

Осторожно кошу глазами, боясь натолкнуться на взгляд Ведьмы. Но я ей уже не интересен, она смотрит вверх, и руки её легко порхают над головой.

– Видите? Вон там, вдалеке, – рука описывает полукруг, – наш дом. Правда, похож? А вот, смотрите же, мы сидим с вами на лавке! А вон деревья, помните, те, что росли на месте многоэтажки. Хотя вы не помните, вы здесь тогда ещё не жили… А вот и муж мой, Коля, как живой, смотрите же, ну! Лицо огромное, улыбается, вы не знали его, но поверьте, он это. Видите? Видите?

А я не слушаю, лишь завороженно смотрю на руки Ведьмы – они летают, мягко дотрагиваются до чего-то невидимого, нежно гладят кого-то в небе. Почему раньше её движения казались мне такими неуклюжими? Она танцует под слышную только ей музыку, танцует не телом – руками, и танец этот поневоле притягивает взгляд.

– А вот, видите? Редкий гость – кот, что живёт у нас за мусоркой. Увидеть его – большая удача, он совсем не любит попадаться на глаза. Кис-кис-кис!

Голос Ведьмы ещё больше теплеет.

Сигарета обжигает пальцы. Я с удивлением понимаю – она дотлела у меня в руке. Сколько мы уже так сидим?

Пакет с продуктами стоит рядом. Не потёк бы, там заморозка. Выбрасываю окурок и достаю ещё одну сигарету.

Ведьма опускает руки и укоризненно смотрит на меня. Я почему-то чувствую себя виноватым, словно мальчишка перед матерью, что поймала его за чем-то нехорошим.

– Бросаю, последняя, – даже не знаю, зачем вру. Женщина молчит, и я резко сминаю и выкидываю всю пачку в стоящую рядом урну. Почему мне вдруг стало так важно увидеть одобрение в глазах Ведьмы?

Она медлит пару секунд и вдруг снимает маску. На лице – робкая улыбка, а вокруг глаз – паутинка мелких морщинок. Так бывает у тех, кто много щурится на солнце. Или часто улыбается.

Ведьма держит маску в руках и маленькие солнышки-бисеринки слепят мне глаза. Она замечает это.

– Простите, – продолжает улыбаться, – не знаю, почему всем так не нравились маски. Говорят, они ни от чего не защищают. Но это же не так…

Она задумчиво проводит пальцами по бисеру.

– Они защищают, защищают определенно! Сколько раз мне в лицо бросали неприятные слова – не сосчитать, а мне теперь всё равно. Видите, – она поворачивает маску и вспышка снова на мгновение ослепляет меня, – так и злоба отражается, летит обратно. Но уже не жалит, нет!

Она наклоняется и доверительно шепчет:

– А знаете, почему? Злость дробится на маленькие пятнышки и бессильно растворяется в воздухе.

Ведьма смотрит на меня озабоченно, шарит глазами по моему лицу – понял ли я?

А я молчу, словно загипнотизированный.

Мы сидим в тишине. Ведьма ждёт моего ответа, а у меня в голове пустота, слова попрятались – не сыскать.

Пиликает телефон. В нашем чате кто-то проснулся. Пашка. Опять дебильная картинка – просто имитация диалога на чёрном фоне: «Равнодушие убивает. Плевать!».

Выключаю звук. Достали.

Ведьма, не дождавшись, отодвигается и опять смотрит в небо. Я чувствую себя неловко, как будто звук моего телефона разбил нечто неуловимое, хрупкое. Надо что-то сказать, молчание тяжелеет с каждой секундой.

– А вы каждый день так? Ну, здесь? – наконец рожаю несуразицу.

Теперь молчит она. Может, обиделась на моё непонимание. А может, просто забыла про собеседника, опять заблудившись в облаках.

Но нет, спустя невыносимо долгую минуту Ведьма всё-таки отвечает:

– Вот представьте – возвращаетесь вы издалека и точно знаете, что вас кто-то ждёт. Приятно же знать это, правда?

– Конечно, – охотно соглашаюсь я.

– Вот я и жду. Кто-то же должен? Они прилетают и радуются, и я радуюсь.

– Облака? – зачем я опять задаю этот дурацкий вопрос?

Ведьма не отвечает. А меня как прорывает, лишь бы не молчать.

– А если небо чистое?

– Бывает же, что кто-то опаздывает.

– А если дождь? Завтра вот дождь обещают?

Ведьма смотрит на меня так, словно я по скудомыслию снова выдал какую-то чушь.

– Когда дождь – облаков нет. Когда дождь – небо злое и там только тучи.

Я замолкаю. Почему под её укоряющим взглядом мне хочется сказать, что я не сумасшедший?

Мы опять недолго молчим, и она вдруг воодушевляется:

– А знаете что? С вами интересно разговаривать. Приходите послезавтра опять, я буду вас ждать. Пообещайте, что придёте! Вот прямо в это же время!

Женщина цепко хватает меня за руку, и я, поражённый её неожиданным напором, киваю – да, мол, приду.

Она легко поднимается, улыбается и говорит:

– До послезавтра!

Уходит быстро, словно торопится куда-то. По походке и не скажешь, что в возрасте. Не идёт – летит чёрной птицей.

В дверях подъезда Ведьма ещё раз поворачивается и повторяет:

– До послезавтра!

***

Конечно же, я наврал. Послезавтра, в этот самый час у нас собрание. Шеф будет привычно разносить меня, Пашку и Димку за низкие продажи, а мы будем почтительно сидеть с серьёзными лицами. И, натянув маски внимательности, тщательно делать вид, что нам и вправду интересны его слова.

А, может быть, послезавтра шеф даже кого-то уволит. Может, в этот раз не повезет именно мне.

И тогда придётся искать новую работу, а Пашка с Димкой будут лицемерно мне сочувствовать, радуясь про себя, что их пронесло. Мы обязательно – ну а как же! – отметим мою свободу, и на следующий день я опять пойду мимо вечно переполненных мусорных баков в магазин за сигаретами.

Всё как тысячу раз до этого. Разве что щербатый пародонтоз на картинке поменяется на коварный рак.

Я сижу на лавочке – безумно хочется закурить, и урна притягательно манит к себе. Что могло случиться с сигаретами – разве что помялись немного, когда я сжал и выкинул пачку. Достать, пока никто не видит?

Я воровато оглядываюсь, зачем-то смотрю вверх…

…и вижу его.

По небу величаво плывёт облачный кот. Матёрый котяра, белый и пушистый, как… облако?

Уши прижаты, хвоста не видать, но я точно знаю, что тот нетерпеливо подрагивает в предвкушении.

Кот на кого-то охотится.

Может, на ласточек, что черными точками мелькают в вышине, кружась в своём странном и стремительном хороводе. А может, на маленькое облачко – скомканную рваную бумажку, что, ничего не подозревая, ползёт прямо рядом с котом.

Поди разбери, что у облачного кота на уме.

Я смотрю на него, боясь моргнуть, и рука сама тянется вверх – погладить, зарыться пальцами в густую мягкую шерсть.

Но я сдерживаюсь. Нельзя влезать в чужую охоту.

Поэтому я лишь откидываюсь на спинку лавки и улыбаюсь, широко и беспечно. Работа, Пашка с Димкой и даже сигареты вдруг становятся совсем неважными, и мысли о них уносит лёгким весенним ветерком.

Я гляжу на небо. Солнце слепит мне глаза, и во всей вселенной остаёмся только мы – облачный кот и следящий за ним человек на лавке.

Этот миг – миг искренней и пронзительной ясности, мгновение, когда весь мир вокруг – уютная колыбель безмятежности.

Я сижу и не дышу.

Давай же, котяра. Я не помешаю.

Я просто посмотрю.