"Spe Salvi" - рассказ

Постапокалипсис

Лето стояло жаркое, но не сухое. В этот год короткие дожди шли часто, и в лесу парило так, что хоть одёжку выжимай.

Сегодня солнце особенно расстаралось – палило, выжигало всё живое на редких прогалинах густого подлеска. Двигаться не хотелось, хотелось лишь прикорнуть где-нибудь в тенёчке да и проваляться до вечерней прохлады. Одна радость – комаров нет, в такую жару только слепни гудят басовито, в лицо лезут, круги вокруг наворачивают – но от них отмахаться не проблема, да и одежду они не всегда прокусят.

Матвей остановился, вытер лицо, ловко прибил очередного слепня. Хоть бы ветерок какой! Полпути, считай, позади, сейчас Кривой ручей обойти, потом чуть на восток, через овраги и обратно в посёлок можно возвращаться.

Вот бы ещё Юрка не ныл.

Юрка Матвея временами раздражал. И не то чтобы тот был человеком плохим, да нет, обычным он был, самым заурядным. Только есть такие люди – всё время им то вода мокрая, то мёд несладкий, и Юрка как раз из этих был.

Нытьём своим с самого утра достал, как в патруль ушли.

Юрка, ну сколько ему сейчас? – лет двадцать от силы, значит, щеглом был совсем, когда старый мир рухнул. Может, даже в школу ещё ходил. Двадцать – самый возраст, жить надо, дышать полной грудью, а не ныть по любому поводу. Хотя… Сейчас-то что года считать, всё время мира твоё – наслаждайся, пока не сдохнешь.

Выругался про себя. Сколько раз уже зарекался про старую жизнь вспоминать, а в голову всё одно прошлое лезет. Главное, обидно – только-только работу нашёл по сердцу, Светку встретил – расписались скромно, без излишеств; там вроде и копеечка какая-никакая пошла, казалось, живи да радуйся, как вот тебе… Сгинула страна, вместе с ней сгинули планы и надежды, а разноцветные бумажки с цифрами стали ненужным мусором.

Матвей сплюнул зло. Хоть ной, хоть не ной, толку-то сейчас?

***

Палатку они заметили почитай что случайно.

На горочку взобрались, Матвей остановился воды хлебнуть, да так пластиковую бутылку до рта и не донёс. Юрку – хорошо тот заткнулся, пока поднимались, дыхание берёг – за шкирку на землю кинул и сам рядом грузно рухнул.

Через ручей, на другом берегу кто-то обустроил стоянку. Палатка хоть и небольшая, но шикарная, серой камуфляжной расцветки, и видно, что почти новая. Костерок горит, но дымок вьётся еле-еле – хозяин огонь грамотно разложил, явно сторожась чужих глаз. Рядом котелок уютно притулился.

Матвей глазами на автомат показал, что у напарника за спиной был: не самому ж таскать, а Юрка молодой, жилистый, ему только на пользу. Тот понял, неловко завозился, но справился, достал оружие. Матвей шикнул недовольно, автомат забрал и с предохранителя снял.

Притихли.

Вскоре из палатки вылезла женщина. Сама маленькая, худая, сзади наспех скрученая чёрная коса болтается до половины спины – Матвей и забыл, когда видел такие длинные волосы в последний раз. У жены-то ещё длиннее были, так она ворчала всё время, грозилась обрезать накоротко, но Матвей знал: ей нравилось то, как он их касается. «Бирюк-бирюком», – смеялась Светка, когда он осторожно пропускал сквозь пальцы длинные пряди, – «а глаза-то с потрохами выдают – добрые».

Матвей пот смахнул, что в глаза лез, мокрую кожу на лице яростно щипал. Женщина в камуфляжке, словно росгвардеечка какая миниатюрная из прошлой жизни, только кепки не хватает. Ей-то как не жарко?

Женщина настороженно оглянулась, к костру подошла, в закопченный котелок что-то бросила, перемешала. Попробовала, снова по сторонам мазнула глазами, обратно в палатку полезла. И опять всё затихло.

Наблюдали недолго, с полчаса. Но всё равно у Матвея тело затекло от неподвижности, а Юрка так вообще извертелся. На небе, как назло, ни облачка, а они на открытом месте, того и гляди, запекутся.

– Одна вроде баба-то, – еле слышно прошептал Юрка, но Матвей глаза прикрыл, головой слегка мотнул. Палатка маленькая, а поди знай – может, и ещё кто внутри. Но не до вечера же лежать?

– Ладно, – шепнул он в ответ, – погнали.

***

Подобрались аккуратно.

Матвей угнездился за толстым деревом, автомат наставил на палатку и рукой Юрке махнул – давай, мол. Юрка со стороны подобрался, чтобы голос сбоку звучал, заорал:

– Эй, в палатке! Вылезайте без глупостей, ну! Или щас палатку перекрестим, у нас автоматы!

Матвей поморщился. «Перекрестим», господи, ну как есть дитё! Башку хоть бы пригнул, шмальнут сейчас на звук, а пуля, известно же, мозгов не имеет. Сколько ни учи балбеса – толку-то!

Палатка молчала. Матвей поймал Юркин вопросительный взгляд, и только рукой показал вниз: пригнись, дубинушка!

– Не стреляйте!

Женский голос оказался неожиданно хриплым, низким, как у заядлой курильщицы. Полог откинули и наружу вылезла та самая женщина. Вблизи она оказалась постарше, возрастом ближе к сорока. Хотя попробуй разбери сейчас, кому сколько, некоторых за последнее время так потрепало, что год за пять смело считать можно. Лицо бледное, глаза с тёмными кругами, как от хронического недосыпа.

Она встала перед палаткой, закрутила головой, цепко окрестности глазами ощупывая. Руки сразу вверх подняла.

Матвей высунул автомат, обозначился. Орать не стал, спросил специально спокойно и размеренно:

– Сколько вас? Снаружи есть кто?

Женщина глаза сощурила, словно вглядываясь, разглядела оружие, кивнула настороженно:

– Никого, тут я только и мой сын. Ребёнок. Пять лет.

– Пусть выходит.

Женщина повернула голову и тихо сказала что-то в палатку. Тут же оттуда пацан вылез, сразу к женщине кинулся, в ногу вцепился. Исподлобья смотрит, глаза дикие: ну чисто зверёныш.

– От входа отошли и на землю сели, руки за голову, – Матвей мотнул головой Юрке на палатку, – проверь!

Юрка сбоку по натянутому тенту пнул пару раз, внутрь опасливо заглянул:

– Никого!

Тут и Матвей из-за дерева вылез. Но подходить не стал, так и застыл чуть поодаль с автоматом.

А Юрка уже осмелел, обошёл палатку сзади, в котелок нос сунул.

– Дядь Матвей! Гречка! С тушняком! Охренеть! – и тут же пальцами в кашу залез, жменьку подцепил и прямо с ладони стал жадно есть, аж замычал от удовольствия.

У Матвея рот поневоле слюной наполнился, а на языке, кажется, даже позабытый вкус появился. Позавтракали-то ещё перед выходом, только-только рассвет занялся, а сейчас уже полдень минул. Гречка! Он к ней всегда неровно дышал, а тут шесть лет только овёс да картоха. Матвей поморщился, спросил:

– И откуда ж ты такая… богатая?

Женщина покосилась на Юрку, сказала негромко:

– Чистяковская стоянка.

– Это где рыжий Парамонов за главного?

– Да. Только наш Парамонов лысый что колено. Хотя, мож, конечно, и был когда рыжим, да вот борода у него чернявая с проседью. Проверяешь никак, – женщина помедлила и добавила язвительно, Юрку передразнивая, – а, дядь Матвей?

Матвей не повёлся, всё так же спокойно спросил:

– А добро-то откуда? Склад общий подломила и слиняла? И если одна – как допёрла это всё? Отсюда до чистяковских пилить и пилить.

– А жилистая я! – женщина смелела на глазах, и Матвею это не нравилось, – а чистяковские… Рейдеры пришли по реке, со стороны Речного. В общем, нет больше никаких чистяковских.

– А тебя снарядили и на все четыре стороны отпустили, так, что ли?

– Нет, просто я ж не дура. Парамонов с рейдерами договориться хотел, откупиться собирался. Наши-то в Речном недавно завал жирный разобрали, торговый центр откопали, это всё, – она, рук не опуская, локтем вокруг повела, – оттуда. Да только Парамонов тупой, богатство засветил, а у рейдеров глаза жадные, блестючие. Вот был бы Парамонов и впрямь рыжий, сообразил бы, рыжие-то они ухватистые, а так… Утекли мы с сыном ночью, и этой же ночью издалека на пожарище любовались. Полыхало красиво, надеюсь, Парамонов погрелся перед смертью, дебил лысый.

Слова лились всё быстрее и быстрее, и от обилия информации у Матвея даже зубы заныли.

А женщина не унималась.

– А вы, верно, майоровские? Партизаны лесные? Я б знала, что вы где-то здесь, никогда б не сунулась. Мож, разойдёмся? Я слышала, вы нормальные. Как и не встречались, мы р-раз, и испаримся, и как не было нас? Продукты отдам все, у меня много. Чего думаешь, а, дядь Матвей? – тут женщина неожиданно запнулась и зашлась в глубоком надрывном кашле.

Матвей аж вздрогнул и словно из ступора вышел. Заговорила, зараза, – язык без костей.

Он кинул бутылку с водой женщине, та благодарно кивнула и жадно начала пить. Неодобрительно глянул на Юрку – тот, казалось, их и не слушал, от котелка оторваться не мог.

А что тут думать? Его дело маленькое, пусть Майор решает.

– Собираем здесь всё и в посёлок. Надо до ночи успеть.

***

Женщина добро своё упаковала споро и аккуратно, Матвей даже засмотрелся. Пацан дичился было поначалу, но потом осмелел, матери помогать стал в меру сил. Юрка тоже дёрнулся, да Матвей на него цыкнул. Нечего, сами пускай.

Добрались быстро.

Всю дорогу шли молча, даже Юрка не ныл. Ну правильно, перед чужаками марку-то держать надо. Как к частоколу вывернули, женщина остановилась, удивлённо уставилась на ворота: над ними была прибита зелёная крышка капота от военного грузовика, на которой кто-то старательно намалевал белой краской «п. Надежда». Матвей никогда не интересовался, кто это сделал, знал лишь, что надпись почти сразу появилась: грузовики разобрали ещё в первый год, как бензин весь пожгли. Название, кажется, сам Майор придумал, а люди и привыкли – слово доброе, сразу прижилось.

– Spe salvi, – пробормотала женщина.

– Что? – не понял Матвей.

– «Спасены надеждой». Это из библии.

– Верующая, что ли?

Женщина посмотрела на него косо, хотела сказать что-то, но снова закашлялась.

Последний час дался тяжело: останавливались часто, и видно было, что силы у неё на исходе. Рюкзак за плечами здоровенный, туристический, за таким и человека не разглядеть. Да и Юрка притомился – пацана на руках тащил почти что всю дорогу для скорости. Жара эта опять же… Матвей шёл налегке, из груза считай только автомат, а в ушах стучит так, что шагов не слышно, и во рту слюна тягучая – не сглотнуть. Не двадцать лет, да, что уж тут.

Но ничего, сейчас чужаков Майору сдать, и на ужин.

Как раз вовремя вернулись.

***

Поесть Матвею не дали. Только Юрку за пайкой послал, из караулки дёрнули: там Майор чужачку собирался допрашивать.

Караулка – крайний дом у самых ворот частокола. Снизу комнаты, где поспать-пожрать можно, а сверху башенка для дозорного. Дом ставили второпях, башенка вышла неказистая, кривоватая, но назначение своё исполняла исправно.

Матвей вошёл, молча с Майором за руку поздоровался – сегодня не виделись ещё. Тот сидел как обычно – хмурый и недовольный, как будто опять десяток проблем в голове держал, не зная, за что первое браться. А может, так и было, кто его знает.

Матвей вспомнил, как увидел его впервые: здоровый мужик, чуть жирком заплывший, лицо злое, перемазанное в какой-то копоти, сам в военной форме. Шла эвакуации из Речного, и Матвею повезло к отряду Майора прибиться. Хотя какой там отряд: толпа обычных людей, что ещё пару дней назад жили каждый в своём родном мирке, полном житейских неурядиц да немудрёных радостей.

«Грузовик водить умеешь?», «Умею», – и Матвей сам не понял, как без лишних слов оказался за рулём одного из четырёх военных «Уралов», набитых под завязку людьми и каким-то военным барахлом.

Барахлом, как же. Ценности поменялись слишком резко, и барахло то вдруг сделалось залогом выживания в новом мире. Майор никогда не делился, откуда он всё это взял, а спрашивать – дураков нет.

Дураки все в первые месяцы сгинули.

А Матвею повезло, да. Да только везение – штука такая, бывает, и не разберёшься, выиграл или надули. Перед глазами опять встало залитое кровью, но всё равно какое-то умиротворённое лицо жены. Эх, Светка, Светка…

Матвей поморщился. Как ни старайся – а прошлое всё равно псом голодным скребётся, лазейку ищет – не отобьёшься.

***

Пожилая поселковая врачиха, Владимировна, женщину пришлую привела, посадила напротив Майора за стол. Матвею кивнула, встала рядом. Матвей вопросительно глянул, мол, что тут? Та лишь плечами пожала.

Чужачка зубы оскалила, удивилась наигранно, глядя на Майора:

– Глянь, и этот лысый! Баб своих, – тут она на короткостриженую Владимировну головой мотнула, – и тех обрили! Секта, что ль, тут у вас какая, а?

Владимировна обиженно губы поджала. Матвей заметил, как у неё рука дернулась, понял – до головы хотела дотронуться машинально, но сдержалась.

Майор помолчал и мягко сказал:

– Нет, не секта. Войлок катаем.

– Из человечьих?

– А какая разница?

Женщина хмыкнула, и уже нормально спросила:

– Сын мой где?

– В соседней избе. Умаялся, уложили его, уснул, – Майор пристально посмотрел на женщину и продолжил, – ну рассказывай, чего молчишь. Только без вранья.

– Что рассказывать?

– А всё. Как звать тебя, для начала.

Женщина взгляд не отвела, выдержала.

– Надькой зовут. Идём с сыном с Чистяковской стоянки. Её рейдеры сожгли, что по реке пришли, да я вон ему – тут женщина в сторону Матвея головой мотнула, – всё уже рассказала. Что с людьми, не знаю.

Она помолчала и добавила устало:

– Парамонов не рыжий, а лысый.

Матвей невольно усмехнулся. Видя, как Майор недоумённо оглянулся на него, поспешил объяснить:

– Проверял. Мало ли.

Майор пару секунд соображал, потом кивнул – понял, нетерпеливо побарабанил пальцами по столу.

– Сколько?

– Что сколько?

– Не тупи, Надежда. Рейдеров сколько?

Женщина своё имя услышала, скривилась.

– Нет больше Надежды – Надька я, так и зови. А рейдеров – да кто б их считал? До хрена. Плоты большие, я таких и не видала. Дома целые плавучие.

– Главный кто? Вооружены чем? Плоты на движках? Или сами тянут?

– Да не знаю я ничего! – сорвалась Надька, – мне что, докладывали? Огнестрел есть какой-то точно, какой – не знаю. Ночью, когда мы сбежали – выстрелы слышала, много. Не бедствуют, видать. Движки может и есть, только плоты рабы тащат. Не люди, а жуть – кожа да кости, как живы ещё на таком фитнесе – без понятия.

Полузабытое слово – фитнес – неожиданно резануло слух, Матвей даже удивился слегка. Сколько таких слов исчезло в последние годы? От фитнеса веяло интернетом, смартфонами, соцсетями и показушными фотками с подтянутыми девушками, что тщательно улыбаются в камеру.

Надька молчала, молчал и Майор. Матвей не видел его лица, но знал точно – сидит, хмурится, в голове что-то раскладывает.

Рейдеры. Призадумаешься тут. Куда их дальше нелегкая понесёт, поди разбери. Плоты – это хорошо, значит, к реке привязаны, в леса вряд ли полезут. С другой стороны, если их и впрямь много, то одной еды эта орава требует ого-го сколько, это Матвей за годы поселковой жизни усвоил крепко. Жрать-то каждый день охота.

– Ладно, – наконец сказал Майор, – пёс с ними, с рейдерами. Будем с вами решать.

Надька напряглась, заёрзала сразу, закашлялась снова. Прохрипела:

– Отпустите нас, всё, что есть отдам. Зачем я вам, убогая, да с дитём малым?

– Ребёнок родной? – Майор дождался кивка и продолжил, – Сколько ему, меньше пяти? Значит, уже после родился. Отец кто?

Надька взгляд кинула вызывающий, сказала зло:

– Мало ли людей хороших на свете? Не помнишь, что ли, что в первый год было?

– Ясно, – Майор снова помолчал, – что умеешь? Шкуры собачьи видел среди вещей твоих, выделаны хорошо, знаешь, как делать?

– Это у нас Санька Одноглазый старался. Я не в курсе.

Матвей поморщился. Крольчатник в посёлке сладили, да только шкуры выделывать не умел никто – городские же все. Пробовали, конечно, но они в результате получались то жёсткими, то ломкими, как картон.

– А ты чем занималась?

– Разным, – Надька глаза отвела. Майор усмехнулся.

– Разным? А до, – тут он мотнул головой вбок, словно время отмотал, – кем была?

– Юристом.

– Мда. Юристы нам без надобности, законы у нас простые.

Майор опять замолчал, к Владимировне повернулся, посмотрел вопросительно. Та без слов поняла, заторопилась:

– С дитём нормально всё, только дикий. А эта, – легкий кивок, – тут хуже. Кровью кашляет, язвы по телу странные, не видала таких. Может, туберкулёзница или ещё чего похуже, мало ли дряни новой появилось. Небольшой жар есть – значит, воспалительное что-то идёт. Прогноза не дам, у нас лекарств сам знаешь, чуть да маленько.

Надька хотела сказать что-то, но опять начала кашлять, захрипела нездорово. Майор даже отодвинулся слегка.

– Детей ещё сможет родить?

Владимировна быстро обвела взглядом маленькую Надьку, возмутилась неожиданно:

– Я те что, гинеколог? Я ветеринаром была всю жизнь, а ты с меня как с доктора наук всё время спрашиваешь!

Матвей примиряюще Владимировну приобнял, успокойся, мол, не время сейчас. А Майор только кивнул, словно и не заметил, опять в мысли погрузился.

– Отпустите просто, – это Надька снова захрипела, – зачем мы вам? Мы уйдём, далеко уйдём, обещаю!

Майор посмотрел на неё задумчиво и опять голос смягчил, рассудительности подпустил:

– Люди нам нужны. Без людей никуда. Будут люди – будут дети, будут дети – будет надежда. А какое будущее без надежды? Смысл иначе в этом всём, – он рукой круг небольшой очертил в воздухе, – какой? Ни-ка-ко-го.

Он помедлил.

– В общем, постарайся понять. Куда тебе ребёнок? На ногах еле стоишь, сама в лесах сгинешь и сына угробишь. А мы пацана вырастим, позаботимся, сытый и одетый будет. У нас люди хорошие, даже с вашей стоянки восемь человек приютили, когда Парамонов с Чистяковым в кровь поцапались.

Надька молчала, неверяще глазами в Майора вцепилась, будто даже моргать разучилась. Матвей на неё глянул, занервничал, перехватил автомат поудобнее.

– Не отдам, – тихо сказала, пальцами стол сжала так, что костяшки побелели, – не отдам.

– А кто ж тебя уговаривать будет, – рассудительно ответил Майор, – пацан и так уже у нас, а вот ты нам, извини, без надобности. Возиться с тобой ресурсов нет, ещё и зараза какая пойдёт, не дай бог. Так что, – он решительно хлопнул себя по ногам ладонями и грузно встал, – давай не усложнять никому жизнь, Надежда. Не поминай лихом.

***

Майор вытащил Матвея на свежий воздух. Солнце уже наполовину скрылось за деревьями, и по посёлку гулял лёгкий ветерок, несмело трогая людей за разгорячённые лица.

– Вечером к оврагам её выведи, – Майор повернулся и внимательно смотрел на Матвея. Слова ронял тяжело и размеренно, – только один иди, Юрку не бери.

Матвей молчал.

– Нельзя иначе, Матвей. Сам же понимаешь. Она дорогу сюда знает.

Матвей отвернулся и буркнул тихо, чуть слышно:

– Ладно.

Майор положил руку ему на плечо, резко и крепко сжал. Кивнул и зашагал к центру посёлка.

***

– Стой.

Матвей и не сказал даже, а вороном каркнул. Надька послушно остановилась, развернулась, спросила бесцветно:

– Всё? Здесь, что ли? – она поймала взгляд Матвея, скривилась слегка, – ну я ж не дура.

Волосы ей остригли коротко, почти наголо, и это, казалось, окончательно сломало что-то в чужачке. Матвей вздохнул. На душе и так тоскливо было, а стало совсем погано.

– Одежду снимать? Патрон-то пожалеешь небось, горло перехватишь? Зальёт всё…

Она глаза вниз отвела, в землю уставилась и застыла в ожидании. Матвей молчал, горло совсем пересохло.

Дрянное лето в этом году. Жара.

– Пашка он. Павел.

Матвей не понял сразу, и Надька пояснила глухо:

– Сын. Пашкой зовут, – она глаза отвела и совсем тихо попросила, – ты пригляди за ним, Матвей. Он смышлёный.

Она начала стаскивать камуфляж, замешкалась, словно вспомнив что-то, и резким движением сняла с шеи цепочку. Протянула Матвею. Мелькнул серебристой искоркой маленький крестик.

– Память ему будет, – сказала устало, – пригляди, а? У тебя глаза надёжные.

***

Матвей вошёл в караулку, устало скинул серый камуфляж, что в руках тащил, на лавку, сверху автомат пристроил. Сел тяжело, миску придвинул, что на столе стояла – Юрка, молодец, позаботился, притащил прямо сюда. Ложку взял, помешал.

Скривился недовольно. Овсянка опять, но хоть с курятиной.

Юрка покосился на брошенные им вещи, хотел было сказать что-то, но осёкся, словно ожёгшись о взгляд Матвея. Потом не вытерпел всё-таки:

– Тушняка бы, да, дядь Матвей? Задолбало. Одно и то же жрём.

Матвей глаза поднял, вздохнул. Опять нытьё, – ну Юрка б Юркой не был, если б не ныл. Хотя и впрямь, гречки бы сейчас. Сам-то, подлец, котелок в одного умял, пока он там с чужачкой разговоры разговаривал.

Перед глазами встало лицо Надьки, её остриженная голова, и Матвей резко отодвинул тарелку, ложку бросил так, что звон пошёл по комнате. Юрка испуганно на него глянул, притих, но снова ненадолго.

– Чего, дядь Матвей? Хрен с ней, с курицей, и с ней неплохо. Здоровое питание, помнишь, как народ упарывался? Зож там, диеты, фитнес…

Фитнес. Слово снова царапнуло, на этот раз почему-то куда больнее, словно воспалившуюся ранку нечаянно задел.

Фит-нес. Дрянь, а не слово. Матвей вздохнул тяжело:

– Сам-то поел?

Юрка кивнул.

– Дядь Матвей, там это… Майор заходил. Ты стрелял-то зачем, слышно же…

Матвей помолчал, обронил хмуро:

– Так нужно было. Автомат почисть вон лучше.

Он опять придвинул тарелку. Есть хоть и не хотелось, а надо. Юрка рот было открыл, но Матвей на него так зыркнул, что тот только молча кивнул. Всегда бы так.

Он проглотил ложку холодной каши и спросил неожиданно для самого себя:

– Как думаешь, Майор против не будет, если я пацана заберу?

Юрка не ответил, только удивленно покосился и плечами пожал. Матвей руку в карман сунул, цепочку с крестиком припрятанную нащупал, тёплый металл пальцами слегка погладил.

И почему-то вдруг успокоился.


***


Лето было жарким, долгим и влажным. Осень же пролетела одним быстрым всполохом, и вроде ещё вчера солнышко жарило, а тут вон, смотри-ка – уже всё в первом снежку.

Насыпало немного, только что землю чёрную прикрыло, но Майор патрули отменил, чтобы следов не натоптать. Рейдеров опасались.

Юрка вылез из караулки, поёжился.

Рейдеры, чтоб их. Дядя Матвей с Майором подбирались по осени к бывшей чистяковской стоянке, вернулись злые, хмурые. Рейдеры всё-таки на зимовку остались, теперь если и уйдут, то не раньше весны.

На улице совсем тускло, утро еле занялось. Голову запрокинул: тучи по небу ползут тяжёлые, низкие, набухли так, что только тронь – порвутся. Ну точно сегодня снег пойдёт.

Захотелось отлить, а до сортира топать лень. Юрка оценивающе поглядел на заднюю стенку караулки, вздохнул – не, дядька Матвей орать будет, заставит комнату снова драить, а после автомат перебирать очередную сотню раз посадит. Ну его к чёрту. Лучше за частокол прошмыгнуть в калитку, там и не узнает никто. Да и снег опять же сыпанёт, следы скроет, кому ограду снаружи проверять в голову придёт?

Юрка поморщился недовольно: Майор совсем поехал на своей санитарии. Хотя, может и правильно, тут волю дай, всё в момент загадят. Людей не изменишь.

Юрка сплюнул и бодро потрусил к калитке. Зябко. Надо бы шапку надеть, да возвращаться лень.

Вышел, только пристроился, штаны расстегивать полез, тут ему по голове и прилетело.

***

Очнулся когда, не сразу понял, где он и что происходит. Голова гудит, глаза не видят, тело не слушается. Выстрелы редкие слышны и дымом тянет, словно в костёр кто сырых веток подкинул.

Веками подергал, погримасничал. Один глаз открылся, второй кровью склеило намертво, только водой теперь размачивать. Голову приподнял, огляделся как смог.

Рейдеры, кто ж ещё. Он перед воротами самыми на земле, руки сзади стянуты – пальцы даже не шевелятся: или замерзли, или затекли. Подальше еще тела лежат, не разобрать, живые люди или нет. Головой повертел – замутило сразу, и горьким вырвало. Ну правильно, поесть-то не успел утром.

Голова гудит, в ушах бухает. Сотряс поймал.

Караулку подожгли внутри. Родная башенка, что почти домом была, кривым пальцем в небо смотрит, а из-под крыши дымок идёт. Идёт лениво, нехотя, но это до поры – Юрка пожаров насмотрелся при эвакуации. В любой момент полыхнёт жадно и жарко.

– О, этот очухался вроде, башкой крутит, – Юрку несильно пнули по спине, но от удара опять замутило. Голос визгливый какой-то, неприятный.

– Руки ослабь ему, придурок. Отморозит, а он молодой совсем, крепкий, на тягло поставить такого самое оно будет, – второй голос низкий, властный.

Юрку за шкирку взял кто-то сильный и играючи к пеньку прислонил спиной. Руки освободили – а толку, всё равно тело не слушается, как бревно деревянное.

Рядом трое стоят. Один мужик здоровый, борода с ладонь, второй хоть и пониже, а тоже смотрится мощно. Первый в обычных грязных тряпках разноцветных, второй же – в тулупе, овчина белая, чистая. Сразу понятно, кто за главного.

Чуть поодаль от них – невысокая женщина, тоже в какую-то ободранную шубейку кутается.

Белый тулуп заметил, что Юрка на него смотрит, присел рядом, пристально уставился. Юрке аж отодвинуться захотелось, головой дёрнул. Рейдер удовлетворённо кивнул.

– Крепкий, – насмешливо протянул, – спасибо, что внутрь пригласил, без тебя бы дольше возились.

Юрке от этих слов что-то так тягостно стало, не передать. Накосячил, да только тут хоть сотню раз караулку вылижи до блеска – не исправить ничего.

А рейдер встал, взгляд на женщину кинул, что нетерпеливо выглядывала что-то, поморщился.

– Надежда Михайловна, ну, хорош стресс нагонять, нормально всё будет. Щас найдут щенка твоего.

Женщина повернулась, невидяще мазнула глазами по стоящим рейдерам, словно пустое место взглядом ощупала. Юрку вообще проигнорировала, отвернулась в сторону посёлка резко.

– Вишь какая? – это мужик в тулупе Юрке опять. Он был явно из тех, кому языком потрепать за радость, – у меня в компании работала, ну, до всей этой херни. Всегда цепкая была, даром, что баба, – он доверительно наклонился и сказал, голос притушив демонстративно, – зря вы её не грохнули. Мы б вас в жисть не нашли.

А Юрка женщину сразу узнал. Её подвижное бледное лицо летом в голову так запало, что снилась она потом ему и не раз, и не два, да ещё в таком виде, что не расскажешь никому – стыдно. Не дядьке Матвею же на сны жаловаться, он бы максимум к Клавке Щербатой послал, к ней мужиков много дорожку топтало. Ну а что, баб-то в поселке всего-ничего, да и те все в возрасте. Он так вообще в Надежде самый малой был, по крайней мере, пока Пашка не появился. Конечно, и Юрка у Клавки ночевал, бывало, что уж, но только противно было, а после – особенно. Клавка – тётка страшная, половины зубов нет, и тянуло от неё вечно какой-то прогорклостью.

А дядька Матвей, выходит, тоже накосячил неслабо. С Пашкой-то потом возился – не оторвать, и тот за ним хвостом ходил – Юрка даже ревновать начал чуток. А оно вон как…

Юрка опять попробовал руками пошевелить, но без толку. Тут же в голове зашумело, снова замутило и он глаз прикрыл.

Где-то вдалеке застучала длинная автоматная очередь.

***

Показалось, что вырубило ненадолго.
Время промоталось резво, словно кто ползунок перемотки в фильме перетащил. Юрка сглотнул горькую слюну. Сколько прошло – не понять.

Тем временем огонь в караулке собрался с силами и вырвался на воздух.

Юрка завороженно смотрел на пламя: оно ревело, бесилось в нетерпении, и не верилось, что этот огненный зверь за минуты может сожрать дом и так же быстро успокоиться, сгинуть, оставив после себя лишь чёрную прогалину, пышущую жаром.

Со стороны ворот быстро подошли еще два мужика, заговорили с главным тихонько. Белый тулуп слушал-слушал, да внезапно, во весь голос выматерился.

– Вам хоть что-то доверить можно?

– Чёрный, ну он в избухе своей закрылся с ксюхой, нам чо делать-то было? Строчит вслепую, двоих упокоил. Мы и подпалили, чтоб задохся. Кто ж знал, что он с пацаном там?

Мужики стояли виновато, покорно разнос принимая, белый тулуп продолжал материться, а Юрка на женщину смотрел, взгляд отвести не мог.

Лицо у неё заледенело, губы сжались так, что и не видно. А в глазах… в глазах не то что пустота, тьма клубилась, того и гляди вырвется наружу. Юрка даже поёжился.

Главным тем временем повернулся, начал было:

– Тут форс-мажорчик, Надежда Миха…

Да не договорил, осёкся, тоже на женщину уставился.

У той отвёртка в руке, длинная, ржавая. И откуда только вытащила.

Стоит неподвижно, смотрит, одни ноздри раздуваются.

Пара долгих секунд прошла в молчании. Потом женщина сказала тихо, еле слышно, Юрка по губам прочитал скорее:

– Ты обещал.

И вперёд пошла, ускоряясь.

– Стой, Надька, – белый тулуп пистолет шустро достал, на неё направил, – бросай, дура, ну!

Не остановится, осознал Юрка.

И главный дураком не был, тоже понял.

Три выстрела сухо щёлкнули один за другим. Женщина споткнулась, сделала ещё пару шагов и мягко согнулась, на колени опустилась. Постояла так мгновение, потом на бок завалилась, завозилась неловко в грязном снегу.

И тут словно напряжение спало, время, что, казалось, до этого патокой текло, нормальную скорость себе вернуло. Юрка глубоко вдохнул, поняв вдруг, что воздух в лёгких давно куда-то делся.

А главный вызверился на стоящих мужиков, заорал опять:

– Чего встали, дебилы? Валите вон кур пакуйте, не дай бог хоть одну придушите, я вас Барону в тягловые отдам!

Те шустро подорвались в посёлок, а он подошел к затихшей женщине, сплюнул и с каким-то странным одобрением сказал:

– Вот же… Бешеная.

***

Юрка с трудом стоял на стреноженных ногах. Мутило. В голове было пусто, мысли будто разбежались – ищи, не найдешь.

Он смотрел, как рейдеры, матерясь, с трудом сорвали крышку капота с названием посёлка. Железный лист рухнул с грохотом, надписью вниз, и люди шустро и деловито, как чёрные муравьи, принялись укладывать на него часть награбленного.

А Юрка голову задрал. По небу всё так же медленно и равнодушно тащились тучи, набитые под завязку: снег так и не пошёл, обманул.

Вместо снега в воздухе кружился и неспешно падал вниз серый пепел горящей Надежды.