Опохмел

– Нет, и нет. – сказал Генка, и на правах хозяина дома отобрал у меня бутылку пива.– Похмеляться надо культурно.
Вчера мы с ним наклюкались и я остался ночевать в гостях.
– Так трубы расширить… – промямлил я.
– Натощак пиво, мало удовольствия. Культурный человек подходит к снятию похмелья элегантно, как композитор к роялю, и получает взамен: и удовольствие, и глубокое удовлетворение. Поверь, грамотно похмеляться, столь же приятно, как и накидаться.
– Хм…
– Сам увидишь. Главное терпение. Сперва горячий душ.
– Лучше после.
– Не спорь.
По очереди приняли душ. С красными рожами вышли в кухню. Я уже потирал заметно подрагивающие руки: – Ну..?

– Хуй гну. Долой скатерть, стели свежую. – неожиданно приказал Генка. – Помой рюмки, – от них селедочный дух. Вытри насухо. Мне нужна стерильность. Ставь чистые тарелки. Приборы, салфетки. Стол должен сиять непорочностью – тем слаще его лишать оной.
– Давай сперва по рюмашке, а? Голова ж трещит, глянь! – я показал дребезжащие пальцы.
– Терпи. Чем основательней приготовленья, тем большее удовлетворение нас ждёт. М-м, – закатил он лампочки. – Когда сядем красиво, да на полном уже взводе осадим по первой, да под яишенку, да грибочки… Как заново родишься! Это тебе не впопыхах пивком.
У меня пискнуло в глотке.
– Черт с тобой.– говорю. – Нельзя теперь водки, плесни винца. Выпедаливает, вишь? – и утираю густую испарину.
Генка был непреклонен.
– Мы вчера что пили? Водку. Ей и будем разговляться. Об этом еще у Булгакова прекрасно сказано. Помнишь? – как это, ц… подобное лечится подобным. В точку!
– Не читал. Потроха уже крутит.
Пущай крутит, отвечает он. Тем слаще мол зайдет.

Сделали ревизию холодильника. Я схватил с полки соленый огурец.
– Положь! – приказал Генка.
– Рюмку не дают, жрать не дают! Эх, каторга..!
– Потерпи. Сейчас все будет.
Он поджарил большую яичницу с ветчиной, пустил четвертинками соленые огурцы, мерзлое сало закручивалось под ножом стужкой. Нашлись грибы, пук зеленого луку, банка шпрот. Все это аккуратно поместилось на белых тарелках. Последней, на стол пожаловала початая на треть бутылка водки.
– Ну?! – торжествующе спросил Генка за скромный, но мужественный натюрморт.
– Да, это не из горла впопыхах. Это…это… с чувством! – согласился и смирился я, почуяв наконец сладостный миг реванша.
Желание немедля выкушать водки под сало, да закусить зеленым луком, густо обмакнутым в соль, застило свет. Ей-ей, я слышал, как во мне страстно дышал измученный желудок: – Да ёбнешь ты уже, фашист?! – требовал он.

Никогда еще я не хотел так выпить. Прав Генка, – вот так надо, – не мельтеша, обстоятельно, точно соборовавшись.
Сели, я жадно схватился за бутылку и застонал от её полновесной хладности: – О-о, девочка моя...
– Стоп! – сказал Генка, закладывая за ворот свежую салфетку и предлагая сделать то же мне. – Стоп. Сперва съешь бутерброд со шпротом. Это запустит пищеварение. Правило – не кидай в пустой пищевод. Да погоди ты!
Он вырвал у меня бутылку: – Съел, – обожди минуту третью. Обмякни, пусть выделится желудочный сок. Пусть он сам попросит водки из самого нутра. Ты поймешь, когда. О, чуешь?!
У меня угрожающе загрохотало в утробе.
– Чуешь, как потроха посасывают?
– Чую. Даже на лениградке так не посасывают. Наливай! – прохрипел я. – Или пристрели.
– Кстати. – сказал Генка, точно не замечая, что силы мои на исходе и неспешно наполняя стопки. – Водку не следует держать в морозилке. Это дурной тон. Холод связывает аромат и не дает напитку благородно обжечь тебе горло и подарить аржаное послевкусие.
Так собака и сказал – аражаное! С таким вкусом, что я аж икнул и схватил рюмку.

– Да обожди пить!
– Ну-ну-ну, ну что еще?! – я уже заикался и подпрыгивал на стуле.
– Это будет твои лучшие в жизни пятьдесят. – сказал он вздымая палец. – Это как первый поцелуй, слезы любви и разлука. Поэтому, никаких: ёбнули, вздрогнули. А подобающе, – культурно – вот так: – Будьте здоровы, Геннадий Палыч. Будьте здоровы, Виктор Петрович.
– Будьте здоровы, – говорю, – Геннадий Палыч.
– Будьте здоровы, Виктор Петрович.
– С поправкой вас
– И вас.
Я выпил, и… заплакал – чувства переполняли меня.

– Это хорошо? – с хитринкой спросил Генка, точно проф. Преображенский Борменталя, когда не дал тому захавать дефицитной икры. – То-то… – усмехнулся по-отечески, выпил, плюнул и завопил:
– Убью, сука! Рёбра повыдергаю! Зарублю! А-а!
В бутылке-то вода – эпический облом. Злокозненная Генкина баба подменила водку, покуда мы спали, и ушла.
С предательской рюмкой, с Генки слетала богатая похмельная культура и манеры – как и не было.

– Хули ты расселся? – кричит. – Мудило. Пиздуй в кладовку, там бражка и портвешок. А я бояру в аптечке поищу. Как тут нахуй культурно заживешь...
Моральных и физических сил бежать в далёкий магазин у нас не было. Из подручного составили такой киндер-бальзам, что спустя час хрюкали… И ничего...

А.Болдырев.