Поезд прошёл в 18:12

Рисоварка, как всегда, выключилась в 18:03. Положила рис в миску, добавила натто из упаковки и размешивала, пока оно не стало тягучим и однородным. За окном, как всегда, в 18:12 прошёл поезд. Смотрела новости, пока ела: политик что-то говорил об экономике, завтра обещали ясную погоду. Вымыла миску и поставила в сушку. Раковина была чистой. Всё было чистым. Поставила будильник на 6:00, легла спать.

Утром поезд всегда приходил вовремя. 7:15. Двери с шипением разъезжались, и все входили внутрь. Вагон битком набит людьми, никто ни на кого не смотрел и не разговаривал. Единственными звуками были ритмичный стук колёс и мягкое автоматическое объявление следующей станции. Я стояла, покачиваясь в такт движению и держась рукой за прохладный металлический поручень; чей-то локоть упирался в спину, рюкзак школьника тёрся о бедро. В 8:05 поезд прибыл в Синдзюку. Мы поднялись по лестнице и растеклись по городу, словно вода, выпущенная из плотины. Шла вместе с рекой людей к своему офисному зданию, кланялась охраннику и поднималась на лифте на седьмой этаж.

Мой стол был четвёртый от окна. Танака-сан сидел слева от меня, Ватанабэ-сан — напротив. Мы обменялись вежливыми кивками. Начальник, Кобаяси-сан, ровно в 9:00 подходил к моему столу.

— Охаё годзаимасу, доброе утро, Сато-сан, — говорил он с поклоном.

— Охаё годзаимасу, Кобаяси-сан, — отвечала я, кланяясь чуть ниже.

Весь день писала таблицы. В обед, в столовой ела свой бенто-бокс в одиночестве за столом, пока остальные делали то же самое.

После работы зашла в круглосуточный магазин за молоком и яйцами.

Моя квартира находилась на девятом этаже, напротив другого такого же здания, которое стояло так близко, что между ними оставалась лишь узкая полоска неба.

Дома переоделась в домашнюю одежду. Рисоварка выключилась, в 18:03. Наполнила миску. Поезд прошёл в 18:12. Налила в чайник воды, дождалась свиста, залила кипяток в заварник. Дала чаю настояться ровно две минуты, как учила мать. Чай был с правильной горечью. Ела за тябудаем — маленьким низким столиком, смотрела новости по телевизору. Репортер говорил о скандале в правительстве. В далёкой префектуре обрушился мост. Медленно пила чай и смотрела, как угасает вечер. Сквозь тонкие стены было слышно соседей. Приглушённый звук телевизора с одной стороны, тихий плач ребёнка с другой.Выключила телевизор, тщательно вымыла посуду, вытерла столешницу досуха и аккуратно поставила тапочки у генкана, маленькой прихожей у входа, ровно по линиям половиц.

Всё было на своих местах.

Во вторник рисоварка заиграла мелодию, выключившись, в 18:03. Наполнила миску. Поезд прошёл в 18:12. В среду - то же самое.

В четверг появилась трещина, на моей любимой чайной бледно-голубой чашке, которой я пользовалась каждое утро годами. Заметила её, когда заваривала чай. Провела пальцем по неровной линии. Вчера её там не было, я была уверена, и всё равно наполнила чашку. Вода просочилась сквозь трещину, образовав крошечную тёмную капельку снаружи, вытерла и решила больше ею не пользоваться, поставила на самую верхнюю полку в шкафу, за тарелками. Ночью, лёжа на футоне, не могла перестать думать об этой линии несовершенства.

Утром, по дороге на вокзал, снова заметила трещину. Тёмная линия тянулась через тротуар. Переступила через неё.
В углу окна поезда расходилась паутина трещин. В офисе на экране появилась полоска битых пикселей. Она тянулась сверху вниз, как трещина на стекле. Потёрла глаза, но она всё ещё была там. Морщины на лбу Танака-сана тоже напоминали трещины. Когда он что-то спросил, не сразу поняла, что обращаются ко мне. Я слишком долго смотрела на неё.

— Сато-сан?

Ватанабэ-сан наклонился ко мне:

— Всё в порядке?

— Да, — ответила я, выдавив лёгкую улыбку. — Голова что-то разболелась.

День пролетел как в тумане.

Вечером после работы пошла в большой универмаг. Нужно было купить новую чайную чашку. Отдел товаров для дома был ярко освещён, настоящий лес идеальных, безупречных вещей. Выбрала простую белую чашку, когда собиралась расплатиться, увидела витрину декоративных тарелок, расписанных сценами горы Фудзи. На самой большой тарелке тонкая, едва заметная линия пересекала вершину Фудзи, напоминая трещину от удара молнии. Я уставилась на неё. Она показалась мне прекрасной. Вместо чашки я купила тарелку. Осторожно отнесла её домой, обернув бумагой в несколько слоёв.

Не могла найти ей место в маленькой квартире. Наконец прислонила её к стене в своей токономе, небольшой приподнятой нише, предназначенной для свитков или цветов. Там она выглядела слишком громоздкой, но я всё равно решила оставить. Смотрела на неё. Проводила пальцем по нарисованной трещине. Начала замечать и другие вещи. Как утренний свет из окна тонкой полосой ложился на пол. Идеальный шов между двумя стенами. Трещинку в лаке на краю стола. Вот настоящие трещины, думала я. Не ошибка.Мир всегда держался именно так — на тонких линиях напряжения, на едва заметных разломах в гладкой поверхности вещей.

Мир всегда держался именно так — на тонких линиях напряжения, на едва заметных разломах в гладкой поверхности вещей.

На работе перестала ходить на обед. Сидела и смотрела на трещину в углу монитора, чувствовала странное чувство притяжение, связи с ней.

Однажды Ватанабэ-сан положил на мой стол сладость из риса.

— Ты больше не спускаешься в столовую, — сказала он обеспокоенным голосом. Я поблагодарила, но есть не стала, завернула в салфетку и положила в сумку. Ночью развернула её. Маленький розовый моти был гладким. Идеальным. Волна отвращения поднялась внутри меня. Сжала его в кулаке, пока оболочка не лопнула и сладкая паста не потекла между пальцами. Только тогда успокоилась.

Утром нашла на подоконнике сухой лист. Его жилки напоминали сеть тонких трещин. Взяла его на работу, убрала в ящик стола. Во время скучного совещания проводила ногтем по сухим прожилкам, чувствуя, как они поддаются. Тихий хруст успокаивал.

Начальник, Кобаяси-сан, указал на ошибку в моём отчёте.

— Вы в порядке, Сато-сан? — спросил он.

Я кивнула, но мысли были заняты моим хрупким секретом, ожидавшим в ящике.

Наступили выходные. Я не выходила из квартиры, сидела на полу уставившись в тарелку с изображением горы Фудзи. Нарисованная трещина, казалось, росла, расширялась. Мне представлялось, что могу в неё провалиться. Вспомнила о чашке с настоящей трещиной. Взяла с полки и налила в неё горячую воду. Трещина плакала одинокой, идеальной слезой. На этот раз я не вытерла ее. Наблюдала, как она очерчивает путь по краю чашки, новую линию, новую карту мира. Почувствовала такое умиротворение, какого раньше не знала. Покой. Трещина больше не казалась чем-то неправильным.

В понедельник начальник вызвал меня в свой кабинет. Стояла перед ним, сложив руки за спиной. Он сказал, что были жалобы на мою работу, выгляжу рассеянной. Слушала, но взгляд всё время возвращался к окну за его спиной. По деревянной раме тянулась тонкая трещина.

— Сато-сан, вы слушаете?

Кивнула, сказала, что впредь буду внимательнее. Слова звучали глухо, как стук колёс в утреннем поезде. Вышла из кабинета, поехала домой и отправила короткое, официальное электронное письмо об увольнении. Затем выключила телефон. Квартира теперь была другой. Наполненная линиями. Текстура деревянного пола. Переплетение татами. Нити моей одежды. Всё говорило со мной, рассказывая историю напряжения и освобождения. Взяла треснувшую чашку с полки, пошла в ванную, поднесла ее к раковине. Сжала. Раздался резкий треск. Чашка раскололась на две половинки. Выбросила их в мусорное ведро. Она мне больше не нужна. Я нашла другой источник.

Начала гулять по ночам. После полуночи город становился другим. Толпы исчезали. Неоновые вывески растекались по мокрому асфальту ломаными пятнами света. Бродила по улицам, выискивая швы. В парке одна из бетонных плит тротуара приподнялась над землёй. Между плитами тянулась трещина. Опустилась рядом. Чувствовала давление под поверхностью, силу, которая ломает мир изнутри. Просидела там до рассвета. Вернувшись домой, посмотрела в зеркало. Не узнавала себя.

Закончилась еда. Денег не было. Да и мысль о том, чтобы снова пойти в магазин, с ярким светом и идеальными упаковками, казалась невозможной. Открыла холодильник. Пусто. Посмотрела на дверцу. Резиновый уплотнитель был старым и потрескавшимся. Я отогнула его. Под ним, тянулась полоска чёрной плесени. Соскребла немного ногтем и облизала. Вкус был затхлый.

Кто-то постучал в дверь. Это был арендодатель — я не заплатила за аренду. Не открыла. Стояла. Прислушивалась. Он позвал меня по имени, сказал, что вернется с полицией. Его шаги затихли в коридоре. Поняла, что не могу оставаться, оглядела квартиру. Тарелка с изображением горы Фудзи все еще лежала на токономе. Нарисованная трещина, казалось, пульсировала. Взяла ее. Тарелка показалась тяжелой. Подошла к окну. Напротив была обычная стена соседнего дома. Подумала о трещине между моей квартирой и квартирой напротив, о пространстве между ними и бросила в неё тарелку. Она не разбилась о противоположную стену, прошла сквозь неё, словно та была из дыма.

Стена заволновалась, как вода, а потом исчезла. Осталась только темнота, совершенная, безмолвная пустота.

Шагнула на подоконник. Посмотрела вниз. Улицы не было. Не было земли. Только реальность.

Почувствовала притяжение. Отпустила. Не падала. Растворялась.

Рисоварка заиграла мелодию в 18:03.

Поезд прошёл в 18:12