На отшибе

Послеобеденную тишину в тот день пронзил душераздирающий визг Иды. Её было слышно далеко за околицей. Будто, где-то режут поросёнка и никак не могут добить.
Пока любопытные тянули шеи к их дому, Клара и Дора носились туда-сюда по дому и двору с тазами воды, мокрыми скомканными тряпками, обмылками хозяйственного мыла и бог весть чем ещё. Было около трёх часов дня, середина июля, маленькая деревня у поймы реки, хотя и деревней то это местечко назвать можно с натяжкой.
Летом послеобеденное время здесь не оставляло выбора: либо идти остужать ноги в реке, либо завалиться без дела в тяжёлую, липкую дремоту. В тот день после обеда никто не смог передохнуть. Пацанята, пользуясь тем, что взрослым было не до них, сорвались к бетонному каналу: он был полон ледяной воды, готовой пойти по огородам и картофельным полям. Взрослые же стояли на ушах из-за соседки: она, похоже, умирала прямо там, растянувшись на кровати.

Ида жила с дочерью Кларой, «старой девой», в старом доме на отшибе. Толстые глинобитные стены, шероховатые, комковатые, такие теперь уже не ставят. Глина, солома и тяжёлая утрамбовка, которую делали босиком, день за днём, под солнцем, крыша на жердях, под слоем толи. Два или три раза им говорили, что дом надо бросать и перебираться ближе к людям, но ни Ида, ни дочь не соглашались.
— Да на кой мне этот посёлок, если тут у меня всё есть? — отмахивалась старуха от соцработников, которые пытались втолковать ей: мол, уже не те годы, чтобы жить так далеко от всего, на попечении дочери, которая, по их словам, была «немного не такая».

А дело было так: утром того несчастья Ида вышла ловить ондатру на угли. Вышла рано, пока Клара ещё спала, знала: если выйти на рассвете, зверёк попадается как раз в тот час, когда выбирается из нор покормиться у берега, среди росистой, жёсткой, выгоревшей травы.
Ида была старуха невысокая, но плотная и крепкая, из тех, что вырастают на молоке, каше-дроблёнке и домашнем сыре. Выглядела старше своих семидесяти: в поле время идёт иначе, чем в городе, жёстче к коже, зато мягче к нутру.
Почти всегда ходила в юбке земленистого цвета, из плотной ткани. Под ней старые колготки, уже не поймёшь какие, и тёмные кожаные туфли. Сверху, шерстяная кофта или пиджачок, чтобы увернуться от утренней прохлады. Волосы короткие, с редкими седыми завитками, которые она не расчёсывала нарочно: так было проще.
В то утро она вышла не одна, а с Псом, дворнягой, который пару лет назад объявился у дома: дрожал от голода, в клещах и блохах. На шее болтался «ошейник» из тряпки и бечёвки.
Клара к псу прикипела. Пару дней кормила его объедками, а когда убедилась, что он спокойный и не злой, уговорила мать оставить - пусть будет за компанию. Заодно отпугнёт лис, что повадились таскать кур.
— Будешь Пёс, — сказала Клара. Он смотрел на неё внимательно, почесывая задней лапой ухо, набитое блохами. Первые дни Пёс будто одичал и в игре передушил четырёх кур, так что его привязали под старой ивой пока не пообвыкнется и не перестанет дурить.

Ида шла к реке искать ондатру, в руке дубовая гладкая палка. Пользовалась ею как дубинкой. Там, где берег был подмыт и трава примята, зверёк бегал одними и теми же тропками: от воды к кормёжке. Знала эти места наизусть. Присела, вытащила из кармана тонкую проволоку, согнула её в петлю и закрепила между корней, у самого выхода из норы, так, чтобы зверёк, вылезая, непременно сунул голову. Ондатра попалась. Без особой охоты, и героизма: короткий рывок, шорох в траве и тяжёлая тушка в руках. Ида не любила смотреть, как зверь трепыхается, делала всё быстро: один удар палкой и тот вверх лапами. Пёс рядом сидел и не вмешивался: к этому его приучили сразу.
Было одиннадцать. Ида возвращалась с двумя ондатрами, тушки висели головой вниз, тяжёлые, ещё тёплые, и из ноздрей сочилась тёмная кровь. Пёс бежал следом, высунув язык. Тянуть нельзя: зверя надо было разобрать сразу, чтоб не схватился лишний запах. 

Клара грела воду в чугунке и уже видела, как вдали, на самом краю поля, начинает вырисовываться мать: тёмная фигура, и рядом мелко трусит Пёс. Разглядеть толком она не могла, но знала: Ида идёт не с пустыми руками. И каждый раз, узнавая этот чуть прихрамывающий, усталый шаг, Клара думала о том, что будет с ней без этой женщины. «В день, когда она умрёт, я умру вместе с ней», — думала Клара спокойно, как думают о вещах очевидных. Ловить ондатру она не умела, мать не учила. Остаться одной значило умереть: от голода или от страха. Лучше умереть один раз, чем жить в страхе каждый день».
В школу Клара ходила только до четвёртого класса. Потом нужно было ездить в посёлок, но Ида не захотела. Сказала просто: «Оставайся дома. Помогай. Я одна не справлюсь». Клара не спорила, она и не умела спорить. Школа бросила, будто её и не было.
Муж Иды, отец Клары, давно «утонул в водке», так она сама говорила, и оставил их вдвоём на этом отшибе. Жили кое-как: козы, огород, редкая помощь от соседей, да то, что удавалось добыть. Люди судачили: с тех пор как Клара осталась дома с матерью, стала «простоватой», «заторможенной». Говорить ей было не с кем кроме этой женщины, которая и была для неё всем миром.
Когда Ида вернулась, она скинула тушки на доску, будто сбросила тяжёлый мешок, и сразу повернулась к плите, проверить, дошла ли вода. На дворе у Иды стояло большое эмалированное ведро, рядом таз для воды, нож, тряпка, соль. Они с Кларой подвесили тушки за верёвку на гвоздь у стены, чтобы стекло лишнее и руки были свободны.
— Ну и отмучились, — сказала Клара, глядя на две жёсткие тушки, и подумала, как думала всегда в такие минуты: бедные звери. Родились только для еды. Наверное, им проще, чем людям: они хотя бы не знают, что умрут.
Ида надрезала у задних лап, стянула шкуру чулком: быстро, привычно, без лишних слов. Пёс смотрел, как она работает ножом: аккуратно, скупо, без красоты, выдирала кишки и швыряла, тот ловил «банкет» на лету и глотал почти не жуя как награду за терпение. Когда выпотрошила, промыла тушки в холодной воде и откинула на чистую доску. Клара любила жареную ондатру, упрямо называла её «молочным поросёнком» от редкости вкуса, от того, что праздник в таких местах бывает не по календарю, а по добыче.
— Подтащи решётку, Клара, — сказала мать дочери, подвешивая уже подготовленные тушки, чтобы они немного обсохли перед жаркой. Девушка подтащила маленькую решётку, подперла ножки кусками кирпича, чтобы поднять повыше, и полусгоревшей метлой подтянула угли.
Ида щедро посолила тушки и положила их брюхом вниз на медленный огонь, не «жарить», а томить, вытопиливая жир, чтобы всё дошло без спешки. Два часа они будут там и за это время женщины успеют замесить лепёшки без затей: мука, вода, соль, а потом запекут тут же, на горячей сухой сковородке.
Пока Ида споласкивала руки в тазу, думала о Кларе. Как несправедлива была жизнь к ней: бедная девочка, без братьев, без отца, без пары, одна… и ещё такая молчаливая родилась.
С рождения Ида знала, что девочка «странная», было видно по глазам. Хуже того: из-за осложнений при родах, перенашивала срок, у ребёнка при рождении были проблемы с кислородом. Врачи сказали: «скорее всего, она не будет совсем уж нормальной». После такого испуга Ида больше не хотела детей. Люди шептались, что именно эта печаль и толкнула её мужа пить как проклятого.

Полдень прошёл, солнце раскалывало землю во дворе. Мухи кружили над пятнами крови, а пёс, встав на задние лапы, боком облизывал край доски, где оставались следы разделки.
С этими двумя ондатрами у них вышел и обед, и ужин. Клара накрыла стол под навесом: клеёнка, две эмалированные кружки, кувшин с тёплым компотом, две тарелки и приборы. Ида вынесла еду. Поставила посреди стола мясо, лепёшки, кружки. И дала знак начинать: ножом и вилкой они отделяли мясо от костей, тянули волокна, макали в соль, ели вприкуску с лепёшками. Мука, мясо, горячий жир. Мясо запивали тёплым и сладким компотом чтобы легче шло.
Ели спокойно, но жадно, в той особой тишине, какую знают только такие места. Съели всё. Потом сидели, раздувшиеся, на деревянных табуретах, забываясь в дрёме.

…Мухи уже начинали садиться на их онемевшие губы, когда Ида почувствовала первый спазм, колющую боль где-то в пояснице, так что перехватило дыхание…
Она подвинулась на стуле, решив, что застряло внутри что-то пустяковое, и тут накрыло второй волной ниже, в животе. Тело сразу скрутило. Почувствовала, как кишки раздуваются, наполняются воздухом, который поднимается вверх и давит в груди. Острый укол возле сердца её напугал.
— Пойду-ка я полежу… Ох и тяжёлый обед, — сказала она Кларе.
А та была занята старым, выцветшим журналом, с полуголой женщиной на обложке, где-то у моря.
— Ну, скажи, если что, — ответила она, не поднимая глаз, а сама думала, каково это трогать море рукой.
Ида, волоча ноги, дошла до спальни и рухнула на старую металлическую кровать. Пружины, на самом деле решётка из толстой проволоки, заскрипели, когда она упала всем весом.
Свернувшись калачиком, Ида чувствовала, как мясо, жир, мука и сладкое питьё превращаются внутри в тяжёлый камень, который медленно тяжелеет в животе. Тело жаловалось, не выдерживало столько еды сразу.
Она ворочалась. Покрывалась холодным потом. Её сводило судорогой. Иногда газы вырывались резко — и боль на миг отпускала, но этого было мало: Ида понимала, что дело становится только хуже.

Слишком поздно было вызывать рвоту, слишком рано — чтобы организм сам захотел освободиться: всё ещё переваривалось, бродило, жило своей злой жизнью. Оставалось только ждать.
Весь вечер Ида пила травяные чаи — без толку. Ночь стала адом из стонов и бессонницы, а Клара была рядом: подносила стакан тёплой воды, заваривала травы, давала таблетки, всё, что находилось под рукой.
Когда солнце поднялось, Ида уже не смогла встать с кровати даже до туалета. Боль стала невыносимой. И запах в комнате тоже. Грудь сдавливало так, что не хватало воздуха, а внутри мясо, лепёшки и сладкое питьё продолжали бродить, словно нарочно.
Клара уснула на лежанке рядом с матерью и тихо похрапывала. Глубокий стон боли разбудил её. Она решила наконец идти за помощью к соседке Доре. Когда Дора поняла, в чём дело, запрягла кобылу и отправила Клару в посёлок за доктором, а сама набила плетёную корзину несколькими пучками сухих трав, домашним хлебом и отправилась присмотреть Идой, пока не приедет врач.
Дора нашла соседку, корчащуюся на кровати. Вошла в комнату, открыла окно проветрить смрад и потрогала лоб. Он был горячий.
— Приготовлю настойку на молоке, Ида, — сказала Дора. — Это тебя размягчит, может, «сходишь».
Набила кастрюльку травами, залила их тёплым козьим молоком, заварила и подала соседке, которая с трудом шевелилась.
— Уже и не знаю, что делать, Дора, — сказала Ида, беря отвар и делая пару глотков.
Травяной настой с козьим молоком дал обратный эффект: Иду раздуло ещё сильнее. Слышно было, как кишки пузырятся, будто умоляют о милости. Ида снова легла, Дора помогала, избегая взгляда: понимала, что идея с отваром была плохой.
Минуты тянулись. Стоны становились громче. Нетерпение Доры — тоже. Глядя, как Ида мечется на мокром, вонючем матрасе, Дора думала о её жизни: бедная, не повезло. С детства мучилась с пьющим отцом, потом муж туда же. Да ещё и дочь «не такая». Кто знает, почему бог иногда сильнее издевается над одними, чем над другими.
Стоны перешли в плач, плач в звериные всхлипы. Кожа у Иды стала серой, такой, какой делается ондатра, когда её опускают в кипяток. Дора прикладывала мокрые полотенца ко лбу и приговаривала:
— Держись, Идушка, доктор уже в пути.
Она устроилась на табурете у кровати, перекрестилась и начала молиться. С каждым «таинством», которое она оставляла позади, Дора просила за здоровье соседки и главное, чтобы доктор приехал раньше, чем эта женщина умрёт у неё на руках. Когда уже почти дошла до «Отче наш», дверь распахнулась: вошли Клара и врач, с потёртым старым кожаным саквояжем.
— Ну, где тут покойница? — сказал доктор с той кислой шутливостью, которая бывает у людей, живущих в вере, что у них есть ответы почти на любую боль.
Клара посторонилась. Мужчина вошёл в комнату, попросил у Доры отойти и встал рядом с Идой. Тут же вынул термометр и сунул ей под мышку, а стетоскопом прослушал сердце.
— Что, ондатра тяжело пошла? — поддразнивал он, слушая и глядя на зрачки.
— Вот тебе и поделом — не угощала.
Ида не знала: смеяться ей, плакать, кричать, стонать — или просто лечь и умереть.
— У этой женщины запор такой, что мать его… — сказал врач, сматывая стетоскоп и убирая обратно в саквояж.
— Сделаем соляную «прочистку». Закройте окно и занавески, пожалуйста. А вы, Ида, ложитесь на живот и снимайте трусы.
Боль была такой, что места для стыда не осталось. Она знала, что сейчас будет. Дора смотрела в ужасе, крестилась снова и снова, уже начала новый круг молитв. Клара пошла на кухню, закрыла ещё и входную дверь, чтобы разогнать сплетников. Увидев, как соседи сунули носы внутрь, Клара так сверкнула глазами, что те разлетелись, как куры от метлы.
Доктор достал из саквояжа пакет с раствором и повесил его на гвоздь над спинкой кровати, подключил прозрачную трубку и на другом конце полую пластиковую насадку.
— Ну-ка, Ида, давай на четвереньки, как сердитый кот, — сказал он.
Клара и Дора отвернулись. Дора ещё и перевернула маленькую иконку Девы Марии на тумбочке: святой матери тоже незачем участвовать в этом.
— Считай до трёх, — сказал врач Иде — и не дожидаясь, с той холодной врачебной аккуратностью ввёл насадку внутрь женщины. Облегчение было мгновенным и обманчивым.
— Открою раствор и дам ему капать минут двадцать, пока подействует. Придётся потерпеть, — говорил он, снимая белые перчатки и сворачивая их в комок.
Ида ощущала, как весь вес тела ложится на колени и ладони — они уже дрожали. Густая жидкость прокладывала себе место, ещё сильнее раздувая кишки, которые не прекращали жаловаться. Ида стонала , Дора молилась, а Клара смотрела на стену и ожидала команду.
Врач спокойно сидел на краю кровати и ждал, пока пакет не опустеет.
— Ну, сейчас посмотрим, что почём и сколько «три сапога пара», — сказал он, вынимая насадку и затыкая всё большим пальцем, чтобы лекарство не вышло слишком рано, будто не хотел, чтобы шарик сдулся.
— Все в сторону, палец убираю! — предупредил он, оборачиваясь.
Клара и Дора стояли по бокам, будто телохранители. Врач отступил и убрал палец, отпуская тело Иды.
Взрыв долетел до стены. Крест, висевший там, получил струю и рухнул на пол. Дора крестилась и кричала от отвращения, второй рукой закрывая глаза.
Ида опорожнялась. С газами, стоном наслаждения и желудочными соками, которые били фонтаном вместе с кусками ондатры и лепёшек: всё это выходило недопереваренное.
— Святой боже, женщина! — поражался врач, видя, что этому нет конца. — Ну конечно тебя так скрутило!
Ида выгибалась, набирала силы и выгоняла из себя демонов — будто это был экзорцизм. Постепенно, с минутами, поток ослаб. Ида расслабилась, обняла подушку и начала засыпать, когда услышала, как врач даёт указания Кларе и Доре на кухне:
— А теперь пусть отдохает. Потом разбудите и дайте чаю с парой печений и всё. Два дня только так, пусть желудок хорошо очистится.
— Спасибо вам огромное! Что бы мы без вас делали, доктор, — говорила Клара, растроганная, с облегчением и изнеможением, будто сама только что родила.
— Сколько я вам должна?
Врач поднял саквояж, подумал секунду об Иде, Кларе, об этом доме.
— Ничего не надо. Пусть потом ондатрой угостит, — сказал он и вышел, улыбаясь.
В доме снова стало тихо.
Послеобеденно.
Будто ничего и не было.