Сансар. Круговорот

Часть первая. Рождение

---

Глава первая. Первая смерть

Он умер впервые, когда ему было три года.

В больнице на окраине Перми — палата на четверых, известковые стены, запах карболки и чужого пота. Тёплая батарея под окном, за которым февральская метель мела по пустырю. Он лежал в железной кроватке с поднятыми бортами, смотрел в мутный потолок и чувствовал, как жизнь вытекает из него тонкой, горячей струйкой. Сознание сворачивалось улиткой, и в последний миг, перед тем как всё погасло, он подумал: «Опять?»

Но опять тогда ещё не было. Это было впервые.

Мать пришла только на третий день. Врачи уже ничего не могли сделать — менингит съел мозг за сорок восемь часов. Она стояла у дверей палаты, пьяная, растрёпанная, и её лицо ничего не выражало. Ни боли. Ни вины. Только пустота.

Он уже ничего не видел. Но чувствовал — в последний миг, когда температура подскочила до сорока двух, когда тело выгнулось дугой и судороги свели пальцы, он чувствовал её присутствие. И холод. Бесконечный холод, который шёл изнутри.

А потом — пустота, похожая на вату. Ни тепла, ни света, ни звука. Просто отсутствие всего.

---

Глава вторая. Первое рождение

И снова — первый вдох.

Мокрый, липкий, нестерпимо громкий. Ладони акушерки хлопают по спине, яркий свет режет глаза, чужой голос говорит: «Мальчик!» Он кричал не от боли, не от голода — от удивления. Он помнил. Он помнил карболку, железную кроватку, метель за окном, холодные пальцы матери, которая так и не пришла попрощаться. Но это было невозможно.

Москва. Роддом на Грановского. Весна 1981 года.

Его запеленали в белую простыню, поднесли к окну. За стеклом таял снег, с карниза падали капли, и солнце — впервые за долгую зиму — пробивалось сквозь облака. Он смотрел на этот свет широко открытыми глазами и не мог понять: он умер или только начал?

В палату вошёл отец — лысый, в очках, с мягкими руками. Пахло от него табаком и типографской краской. Он осторожно взял сына на руки, и у него дрожали пальцы.

— Ну что, — сказал он тихо, — здравствуй, Сансар.

Мать лежала на кровати, бледная, улыбающаяся. Она была пианисткой — длинные пальцы, тонкие запястья, вечно мокрые от слёз глаза. Она смотрела на него и шептала:

— Сансар. По-санскритски — круговорот перерождений. Ты будешь жить вечно.

Она не знала, как права.

Он не мог говорить. Не мог сказать ей: «Я уже умер. Я уже был. Я помню холод». Он просто смотрел на неё и плакал. От отчаяния или от счастья — он не знал.

---

Глава третья. Первая жизнь. Профессор

1981–1999. Детство

Он рос в квартире с высокими потолками и книгами до потолка. Дом на улице Грановского — сталинская высотка, широкие лестницы, запах воска и старого дерева. Отец работал в институте ядерной физики — уходил рано утром, возвращался поздно, пахло от него лабораторией и усталостью. Мать сидела дома, играла по вечерам Бетховена и Шопена.

В три года он уже читал. Не потому что был гением — потому что помнил. Он помнил, как в прошлой жизни, в больнице, медсестра читала вслух какую-то книгу. Он не знал тогда слов, но теперь — знал. Буквы складывались сами, предложения звучали в голове раньше, чем он их произносил.

Отец удивлялся, гладил его по голове:
— Ты у нас вундеркинд, сынок.

Мать хмурилась:
— Это странно. Дети так не начинают говорить.

Она боялась его. Он чувствовал это. Иногда она смотрела на него так, будто видела сквозь, будто знала, кто он на самом деле. Но она не знала. Никто не знал.

В пять лет он играл гаммы. Пальцы бегали по клавишам, и он слышал в них что-то знакомое — не бетховенское, не шопеновское, а своё. Мелодию, которой никогда не было, но которую он помнил. Она снилась ему по ночам, когда он просыпался в слезах и не мог объяснить почему.

1991. Год, который всё сломал

Ему было десять лет, когда развалился Советский Союз.

Он помнил этот август — отца, который не пошёл на работу и смотрел телевизор с утра до ночи, мать, которая плакала на кухне и говорила: «Всё кончилось». Он не понимал тогда, что именно кончилось. Казалось, мир просто перевернулся — как книжная страница.

В школе говорили о новом президенте, о рыночной экономике, о ценах, которые росли каждый день. В магазинах исчезли продукты, в очередях стояли по три часа, и мать иногда плакала уже без телевизора — просто так, от бессилия.

Но он не боялся. Странно — он чувствовал, что это не в первый раз. Что-то внутри подсказывало: он уже переживал подобное. Только где и когда — не помнил. Сознание закрывало эту память, как дверь, которую нельзя открыть.

Университет, Ирина

В восемнадцать лет он поступил на истфак МГУ. Не потому что хотел стать историком — потому что искал ответы. Он искал себя в прошлом, в древних цивилизациях, в рукописях и хрониках.

На третьем курсе он увидел Ирину.

Она сидела в аудитории номер 217, на третьем ряду, и перелистывала «Историю государства Российского». Смешная, с рыжими кудрями и родинкой над губой. Она что-то шептала под нос, и пальцы её — длинные, музыкальные — касались страниц, как клавиш.

Он подошёл и спросил:
— Вам помочь?

Она подняла глаза и улыбнулась. И в этот миг у него остановилось сердце.

Не потому что она была красивой (хотя была). А потому что он узнал её. Это лицо — он видел его раньше. Во сне, в той мелодии, которая снилась ему в детстве. Она была частью той жизни, которую он не мог вспомнить.

— Ты знаешь меня? — спросил он хрипло.

Она засмеялась:
— С чего бы? Мы не знакомы.

Но он знал. И она — нет.

Они поженились, когда ему было двадцать три. Свадьба была скромной — в студенческой столовой, с шампанским и дешёвым тортом. Мать плакала от счастья, отец пьянел быстро и рассказывал анекдоты о физиках. Ирина держала его за руку, и он чувствовал: это правильно. Это та жизнь, которую он должен прожить.

1999. Первый дефолт и рождение сына

Ему было восемнадцать, когда в стране случился дефолт. А двадцать восемь — когда родился Павел, его первый сын.

Он стоял у окна роддома, смотрел на ночную Москву и держал в руках бумажный свёрток. Павел был маленьким, красным, с кулачками, сжатыми в такие же жесты, как когда-то у самого Сансара — в первую минуту его собственного рождения.

— Я не знаю, — прошептал он сыну, — кем ты станешь. Но ты будешь счастлив. Я обещаю.

Он не знал, что это обещание — ложь. Что Павел вырастет, уедет в Америку и будет редко звонить. Что они увидятся всего несколько раз в жизни. Что Сансар умрёт, зная, что сын так и не понял, кем был его отец.

Но тогда — тогда он был счастлив.

2008. Второй кризис и рождение Сергея

В 2008-м родился Сергей — тихий, спокойный мальчик, который в три года уже собирал пазлы и любил рассматривать карты звёздного неба. Он был похож на Сансара — та же отрешённость, тот же взгляд, который видел что-то невидимое для других.

Ирина говорила:
— Он такой же странный, как ты.

Она смеялась, но в глазах было беспокойство. Она боялась второго такого же мужа — молчаливого, ушедшего в себя, живущего в собственных мирах.

2015. Внук

Правнук родился в 2015-м. Его назвали Сансаром — в честь прадеда.

Он держал его на руках, гладил по головке, и чувствовал странное спокойствие. Круг почти замкнулся. Он, Сансар, стал прадедом. Он пережил развал страны, перестройку, дефолты, кризисы, смерть Ирины, отъезд Павла, переезд Сергея в Питер.

И вот — он сидел на веранде в Переделкино, смотрел на сосну и слушал, как ветер гуляет в ветвях.

Смерть

Он умер, когда ему было восемьдесят четыре.

Просто заснул на той же веранде, под той же сосной, с раскрытой книгой на коленях. «История государства Российского» — та самая, которую Ирина листала в аудитории номер 217. На последней странице была закладка — выцветшая лента, которую она подарила ему на свадьбу.

Он улыбался во сне. Ему снилась сосна, и Ирина, и маленький Павел в роддоме, и мать, которая играла Бетховена, и отец с его мягкими руками.

Перед самым концом он подумал: «Ну вот, наконец-то. Полный круг. Можно не возвращаться».

И заснул.

Пустота была краткой, как вздох.

И снова — первый крик. 1981 год. Яркий свет, хлопок по спине, чужие руки. Ладони акушерки, запах хлорки, голос: «Мальчик!»

Он заплакал.

Не от боли. От отчаяния. Он всё помнил. Сосну, Ирину, внуков, свою докторскую. Ничего этого больше не было. Они жили где-то там — в другой петле, в другом теле, в другой жизни, которая никогда не повторится.

— Я хочу домой, — прошептал он, но никто не услышал.

---

Глава четвёртая. Вторая жизнь. Нищий

1981. Подвал на Уралмаше

Он родился в подвале общежития на Уралмаше — в Екатеринбурге, в районе, где серый бетон заменяет небо.

Мать была уборщицей — худая, с лицом, изъедённым алкоголем, с пальцами, которые вечно пахли хлоркой и дешёвым портвейном. Отца не было, и он не искал. Его назвали Сансаром — мать услышала слово по телевизору, в передаче про Индию, и оно показалось ей красивым. Она не знала санскрита.

Подвал пах сыростью, плесенью и чужими жизнями. В углу стояла железная кровать, на которой он спал вместе с матерью. На стене висела икона Богородицы — единственная вещь, которую мать не пропала. Она молилась по ночам, когда думала, что он спит, но он слышал. И чувствовал, что эти молитвы ничего не меняют.

1986. Первый голод

В пять лет он стоял у вокзала с протянутой рукой.

«Подайте, люди добрые».

Он не стеснялся, не боялся. Он знал — это не первая его жизнь, где он просит милостыню. Внутри, за плотной стеной забытья, жило воспоминание: он уже делал это. Только где? Когда? Он не помнил. Но тело помнило — оно знало, как стоять, как смотреть в глаза, как говорить так, чтобы жалели.

Прохожие давали копейки, иногда хлеб, иногда — просто проходили мимо. Он собирал деньги в пустую банку из-под тушёнки и вечером нёс их матери. Она брала, не глядя, шла в магазин и возвращалась с бутылкой. Он не злился. Он просто ждал, когда вырастет и сможет уйти.

1991. Развал

Когда страна рухнула, ему было десять.

Мать потеряла работу — уборщиц сократили, здание продали новым хозяевам. Они переехали в другую комнату — ещё меньше, ещё темнее. Соседи воровали друг у друга, пили, дрались, а по ночам из-за стенки доносился женский крик и мужской хриплый смех.

Он не ходил в школу. Не видел смысла — он и так умел читать и писать. Помнил. Где-то в глубине сознания жил другой мальчик, который ходил в спецшколу на Грановского, учил французский и играл Бетховена. Но это не помогало здесь, на Уралмаше. Здесь нужны были другие навыки.

В двенадцать лет он сбежал из дома. Точнее, из комнаты — дома у него не было.

1993. Стая

Он попал в стаю беспризорников — таких же, как он, детей, которые жили на вокзалах, в подвалах и на теплотрассах. Они воровали, нюхали клей, дрались за территорию. Он научился прятаться от милиции, убегать от старших, выживать в холоде.

Иногда, по ночам, когда стая засыпала на картонках, он смотрел на небо — редкое для Екатеринбурга чистое небо — и ему казалось, что в этих звёздах он видит сосну. Дом. Веранду. Женщину с рыжими волосами. Он плакал, сам не зная о ком.

Он не знал, что тоска — это память.

1995. Детдом и побег

В пятнадцать лет его поймали. Отправили в детдом.

Там было почти так же, как на улице — только с кормёжкой и с обязательными занятиями. Воспитатели пытались его воспитывать, но он не поддавался. Он знал — это не его место. Он помнил другое — книги, рояль, высокие потолки и запах воска.

Через месяц он сбежал. Перелез через забор, прошёл по железной дороге до станции и уехал в Москву. Он не знал зачем. Просто чувствовал — там, в Москве, есть что-то важное. Тот дом на Грановского. Та библиотека. Те книги.

Но дом на Грановского больше не был его. Там жили другие люди. Он стоял у подъезда, смотрел на сталинские колонны, на окна, в которых когда-то горел свет, и плакал, как ребёнок.

— Я здесь жил, — шептал он прохожим. — Я здесь был профессором.

На него смотрели косо, обходили стороной. Он был грязным, худым, пахло от него клеем и вокзалом. Никто не узнал бы в этом бродяге доктора исторических наук.

1998. Тюрьма

В семнадцать лет он сел.

Разбой, группа лиц, семь лет строгого режима. В колонии он не плакал, не скулил, не жаловался. Научился выживать по-новому — теперь не на улице, а внутри зоны. Сделал татуировки — звёзды на плечах, купола на груди. Не потому что хотел стать авторитетом. Просто чтобы его не трогали.

По ночам он видел сны. Снилась сосна, веранда, женщина с рыжими волосами. Он просыпался в холодном поту и не мог понять — откуда эта боль. Он не помнил, что это не сны, а память.

2005. Свобода

Вышел в 2005-м. Тридцать два года, гепатит C и туберкулёз в зачатке. Никого, ничего, никуда.

Он работал грузчиком, сторожем, мойщиком машин. Ночевал на вокзалах, в заброшенных зданиях, иногда — у сердобольных старушек, которые пускали переночевать за сто рублей.

В 2008-м он заболел. Сначала кашель, потом кровь, потом всё сразу. Врачи сказали — туберкулёз открытая форма. Положили в больницу. Он лежал в палате на четверых, смотрел на известковый потолок и вдруг вспомнил.

Всё.

Профессорский дом. Сосну. Ирину. Внуков. Докторскую диссертацию. Веранду. Смерть во сне.

И этот подвал на Уралмаше. И детдом. И колонию. И вокзалы.

«Я был там. И я был здесь. Это одна и та же жизнь — просто разные круги».

Он засмеялся — сухо, надрывно, до хрипа. Медсёстры испугались, вызвали врача. Он продолжал смеяться, пока из горла не пошла кровь.

— Я всё вспомнил, — прошептал он. — Я был профессором. Я сидел в этом кресле... Где я? Где сосна?

Он умер через три дня — в том же туалете, куда его разрешили выходить по ночам. На полу, в собственной рвоте, лицом вниз.

И в последний миг он увидел сосну. Она стояла на краю сознания, как обещание. Но он уже не мог до неё дотянуться.

Пустота.

И снова — 1981 год.

---

Часть вторая. Попытки

---

Глава пятая. Третья жизнь. Олигарх

1981. Рублёвка

Родился в особняке на Рублёвке, у банкира, который в 1992-м стал одним из первых российских миллиардеров. Отец — грузный, с бычьей шеей, золотыми зубами и вечным запахом дорогого одеколона. Мать — бывшая балерина, красивая и холодная, как мрамор. Она родила его не потому что хотела — потому что так было надо.

Детство пахло дорогой кожей, французскими духами и деньгами. В три года у него была собственная комната с игрушками, которые не покупали, а привозили из-за границы. В семь — домашний учитель из Англии. В десять — первая поездка в Швейцарию, на лыжи.

Он помнил, что это не первая его жизнь. Помнил профессорский дом с книгами до потолка. Помнил подвал на Уралмаше. Но эти воспоминания были как чужие фильмы — он смотрел их, но не чувствовал.

— Почему я такой странный? — спросил он однажды мать.

Она усмехнулась, даже не повернув головы:
— Ты просто хочешь внимания. Будь как все.

Он хотел быть как все. Но не мог.

1992. Первые деньги

В одиннадцать лет отец взял его в бизнес. Показал, как делятся активы, как покупаются заводы, как договариваются с людьми, у которых есть власть. Сансар смотрел и запоминал. Он не знал тогда, что это — третья его попытка прожить жизнь. Он просто делал то, чему его учили.

В шестнадцать он управлял несколькими фирмами отца. В двадцать — стал полноценным партнёром. В тридцать — обогнал отца, вошёл в списки Forbes, купил телеканал и несколько политиков.

Деньги были, власть была, женщины были. Но внутри оставалась пустота — большая, бесконечная, как ночное небо. Он не знал, что это — память о профессорской жизни, о нищей, о сосне, о веранде, о доме, которого больше нет.

2008. Кризис

В 2008-м, когда мир рухнул во второй раз, Сансар потерял половину состояния. Но не упал. Он знал — это не первое его падение. Он уже был на дне. Там, где холодный пол и вонь чужой рвоты. Там, где никто не подаст руки.

И это знание делало его сильнее всех его конкурентов.

Он купил ещё больше, ещё дешевле, ещё агрессивнее. К 2015-му его состояние удвоилось. Он стал одним из самых богатых людей страны. Но по ночам ему снилась сосна. И женщина с рыжими волосами, которую он искал в каждой новой жизни и никогда не мог найти.

2026. Смерть

Он умер в сорок пять лет, на Тверской. Поздняя ночь, дождь, пьяный водитель на красном «Порше». Удар был таким сильным, что он вылетел из машины, упал в лужу и в последний миг увидел, как его собственные туфли ручной работы отражаются в мутной воде.

И вдруг — вся его жизнь пролетела перед глазами. Но не одна, а все три. Профессор. Нищий. Олигарх. Три круга. Три судьбы. И все они — он.

— Я искал тебя, — прошептал он, обращаясь к невидимой Ирине. — В каждой жизни. Я не находил.

Он умер с улыбкой. Ему казалось — теперь он знает, как разорвать круг. Если в следующей жизни он не будет богатым. Не будет бедным. Не будет искать. Просто будет жить.

Пустота.

И снова — 1981 год.

---

Глава шестая. Четвёртая жизнь. Лесник

1981. Вологодская деревня

Родился в деревне под Вологдой, где от цивилизации — только радио и районная библиотека в двадцати километрах. Отец — лесник, молчаливый, в вечной фуфайке, с лицом, изрезанным морщинами, как кора старых сосен. Мать — худая, с красными руками, которые вечно пахли тестом и дымом.

Назвали Сансаром — в честь деда, который был бурятом. Дед знал что-то про буддизм, про реинкарнацию, про круги сансары. Он умер до рождения Сансара, но имя осталось.

Детство пахло сеном, дымом печи и грибным супом. Он ходил в школу за четыре километра по лесу, зимой — на лыжах. В три года научился доить корову, в пять — колоть дрова, в семь — ходить по грибы, как взрослый.

Иногда, по ночам, ему снился город. Огромный, шумный, с каменными домами и людьми, которых он никогда не видел. Ему снилась женщина с рыжими волосами. Он просыпался в слезах, и мать гладила его по голове:

— Тихо, тихо. Это просто сон.

Но он знал — не просто. Он помнил. Не сознанием — телом. Где-то глубоко внутри жили другие жизни.

1991. Развал

Когда страна рухнула, деревня не заметила. Свет иногда отключали, в магазине исчез сахар и спички, но к этому привыкли. Отец продолжал ходить в лес, мать — печь хлеб. Всё было как всегда.

Только радио стало говорить странные вещи про нового президента, про рынок, про свободу. Сансар слушал и не понимал: какая свобода, если у него есть лес, река и дом, где живут люди, которых он любит?

2006. Женитьба

В двадцать пять лет он женился на местной учительнице — Наташе. Простая, тихая женщина с косичкой и вечным запахом мела. Она не была красивой, не была умной, но была его. Единственной, кто понимал его молчание.

— Ты какой-то странный, — говорила она. — Смотришь на сосны и плачешь. О чём ты думаешь?

— О доме, — отвечал он. — О доме, которого нет.

Она не понимала, но не спрашивала. Просто гладила его по руке и говорила: «Пойдём чай пить».

Они построили свой дом — рубленый, с верандой, с печью. Он сам рубил каждое бревно, сам ставил окна, сам крыл крышу. Когда стены встали, он вышел на крыльцо, посмотрел на лес и заплакал.

— Теперь у меня есть дом, — прошептал он. — Теперь я могу остаться.

2026. Дочки

У него родились две дочери. Старшая — Катя, похожая на мать, тихая и серьёзная. Младшая — Лена, его копия, такая же отрешённая, смотрящая куда-то в себя.

Он не стал учить их сложным вещам — истории, философии. Он учил их простому: как различить грибы, как разжечь печь, как слушать лес. Он хотел, чтобы они были здесь, с ним. Чтобы не искали тот другой мир, который он помнил.

Но иногда он ловил себя на том, что рассказывает им странные истории. Про женщину с рыжими волосами, про город с высокими домами, про книги, которые растут до потолка.

— Пап, это сон? — спрашивала Лена.

— Да, — отвечал он. — Это сон.

Он врал.

2048. Старость

Он прожил до семидесяти двух.

Всю жизнь он работал на пилораме, пил самогон по праздникам, ходил на озеро с удочкой. Смотрел, как стареет Наташа, как вырастают дочери, как уезжают в город. Смотрел, как деревня пустеет — молодые уезжали, старые умирали. Оставался только лес. И сосны. И тишина.

В последний год он почти не выходил из дома. Сидел на крыльце, смотрел на лес и слушал, как ветер гуляет в ветвях. Ему казалось — он здесь был всегда. И всегда будет.

За день до смерти он проснулся от странного сна. Ему снилась больница в Перми — палата на четверых, запах карболки, метель за окном. Железная кроватка. Холодные пальцы матери.

Он открыл глаза, сел на кровати и улыбнулся.

— Я был там, — сказал он проснувшейся Наташе. — Я умирал ребёнком. Это был я.

Она не поняла. Она приняла это за бред, за предсмертный бред. Но он знал — это правда.

Он умер на следующий день — тихо, с чашкой чая в руке, на том же крыльце, под той же сосной. Просто закрыл глаза и выдохнул.

В последний миг он увидел все свои жизни. Профессора, нищего, олигарха — и эту, лесную. Все они были разными. И все — им.

— Я не искал, — прошептал он. — Я просто жил. Может быть, этого достаточно?

Пустота.

И снова — 1981 год.

---

Глава седьмая. Пятая жизнь. Солдат

1981. Провинциальный городок

Родился в провинциальном городке за Уралом, где от жизни — только завод, детский сад и два магазина. Отец — водитель грузовика, мать — продавщица в булочной. Маленькая квартира в панельной пятиэтажке, двор с качелями, школа через дорогу.

Детство было таким же, как у всех — садик, двор, первые синяки, первые драки. Он был обычным мальчишкой, ничем не выделялся. Разве что иногда, по ночам, ему снились странные вещи. Сосны, дом, женщина с рыжими волосами. Он просыпался в слезах, но утром не помнил ничего. Только тёплую печаль внутри.

1999. Армия

После школы — ПТУ, сварщик, работа на заводе. А потом повестка. Он не прятался, не искал блат, не косил. Просто взял рюкзак, поцеловал мать в щёку и ушёл.

— Я буду писать, — сказал он.

Она плакала, но не держала. Знала — так надо.

Армия встретила его казармой, запахом портянок, бесконечными нарядами и дедовщиной. Он не жаловался, не лез в драки, просто делал, что говорят. Был рядовым, одним из сотен тысяч.

Но внутри него жило что-то, что не вписывалось в казарменный быт. По ночам, когда другие спали, он смотрел в окно и видел звёзды. И ему казалось, что он уже смотрел на них раньше — только с другого места. С веранды. Под сосной.

2000. Чечня

Его отправили в горячую точку через год службы. Чечня, 2000-й, Грозный. Танки, грязь, горы, смерть каждый день.

Он видел, как гибнут его товарищи. Как взрываются машины, как рушатся дома, как кричат матери, потерявшие сыновей. Он не понимал, зачем он здесь. Не понимал, зачем умирают люди, которых он никогда не видел.

Но он не бежал. Не прятался. Он воевал — как умел, как учили. И ночами, когда стрельба затихала, он смотрел на небо и шептал:

— Зачем я здесь? Я был профессором. Я жил в доме. Я пил чай на крыльце. Я был счастлив.

Но это было где-то там, в другой жизни.

2001. Смерть

Его убили в бою под Грозным.

Осколок мины — в спину, когда он прикрывал товарища. Он упал на камни, глядя в серое небо, и увидел — весь свой короткий путь. Двор с качелями, школу, ПТУ, казарму, горы. А потом — чужое. Дом с книгами до потолка. Подвал на Уралмаше. Особняк на Рублёвке. Деревню под Вологдой. Сосну, веранду, женщину с рыжими волосами.

— Это всё я, — прошептал он. — Всё это — я.

Он умер с улыбкой. Ему казалось — теперь он знает, кого защищает. Себя. Всех себя.

Пустота.

И снова — 1981 год.

---

Глава восьмая. Шестая жизнь. Музыкант

1981. Ленинград. Петроградская

Родился в Ленинграде, на Петроградской, в семье скрипача и библиотекарши. Квартира с высокими потолками, старый рояль в углу, запах канифоли и нотной пыли. Отец играл в оркестре Мариинского — уходил утром, возвращался ночью, уставший, но счастливый. Мать работала в библиотеке, приносила книги, которые пахли бумагой и временем.

В три года он подошёл к роялю, нажал клавишу и заплакал.

— Что с тобой? — испугалась мать.

— Я помню, — прошептал он. — Я это слышал.

Он не мог объяснить, что помнит. Мелодию, которую никогда не слышал. И боль, которая была с ней связана. Он не знал тогда, что это память о других жизнях.

1990. Музыкальная школа

В пять лет он поступил в музыкальную школу. Играл по памяти, без нот — мелодии, которые приходили сами. Педагоги называли его вундеркиндом, прочили большое будущее. Он не верил. Он чувствовал, что это не его талант — это наследие чьей-то другой жизни.

В девяностые, когда музыка перестала кормить, отец ушёл из оркестра, устроился на стройку. Мать продолжала работать в библиотеке — уже за мизерную зарплату. В доме не было денег, но был рояль. И он играл.

2000. Рок

К двадцати годам он ушёл в рок. Бросил консерваторию — та была слишком чопорной, слишком академичной. В роке он находил то, что искал — свободу, грязь, честность. Играл в ночных клубах, записывал альбомы в дешёвых студиях, пил с коллегами до утра.

Он не стал знаменитым. Не стал богатым. Он просто играл.

Иногда, когда в клубе гас свет и зажигались прожекторы, он закрывал глаза и видел другое. Дом с высокими потолками. Сосну. Веранду. Женщину с рыжими волосами. И она всегда была там, за пределами сцены.

— Ты о чём поёшь? — спрашивали его.

Он не мог ответить. Он пел о том, что помнил. О всех своих смертях и рождениях.

2015. Анна

В тридцать пять он встретил Анну.

Она была художницей — с длинными волосами, тихим голосом и глазами, которые видели больше, чем показывали. Она приходила на его концерты, сидела в первом ряду и рисовала.

Однажды она подошла и сказала:

— Ты похож на человека, который уже умирал. Несколько раз.

Он засмеялся. Но в груди что-то дрогнуло.

— Ты угадала, — ответил он.

Они жили в коммуналке на Петроградской — той же, где он родился. Не имели денег, не имели планов. Просто были вместе. Анна родила ему дочь — Веру. Он писал ей колыбельные и играл их по вечерам.

2029. Смерть

Он умер в сорок восемь лет — прямо за роялем, во время репетиции.

Сердце остановилось на ми-миноре — его любимом аккорде. Пальцы ещё лежали на клавишах, но сознание уже уходило. И в этот миг он вспомнил всё. Все свои жизни — профессора, нищего, олигарха, лесника, солдата. И все они были им. В каждом он звучал по-разному — но звучал.

— Я же музыкант, — прошептал он, падая на клавиши. — Я всегда был музыкантом. Даже когда не знал этого.

Пустота была мягкой, как бархат, как музыка, которая звучит уже после того, как её перестали играть.

И снова — 1981 год.

---

Часть третья. Бесконечность

---

Глава девятая. Жизни без счёта

Он перестал считать после двадцатой.

Была жизнь, где он прожил двадцать лет и погиб в автокатастрофе, врезавшись в дерево на мокрой дороге.

Была жизнь, где он не дожил до десяти — утонул в реке, купаясь с друзьями, и вода заливала лёгкие, пока он смотрел на солнечные зайчики сквозь толщу воды.

Была жизнь, где он стал священником — дожил до восьмидесяти, исповедовал людей, а перед смертью они все прощали его за что-то, чего он не делал.

Была жизнь, где он был женщиной — родила троих детей, умерла от рака груди в пятьдесят, и в последний миг держала за руку мужа, который плакал и не знал, что она была мужчиной в прошлых жизнях.

Была жизнь, где он эмигрировал в Германию — работал на заводе, состарился в одиночестве, умер в доме престарелых, и никто не пришёл на его похороны.

Была жизнь, где он стал художником — прославился, спился, умер в канаве, и на его последней картине была сосна, веранда и женщина с рыжими волосами, которую никто не мог узнать.

Была жизнь, где он был инвалидом с рождения — не выходил из квартиры, читал книги, прожил до шестидесяти, умер, так и не увидев мира, о котором читал.

Была жизнь, где он ушёл в монахи — замуровал себя в пещере, молился, постился, умер от истощения на сороковой день, и в последний миг ему явилась сосна.

Была жизнь, где он убил себя в десять лет, чтобы проверить — не поможет ли это разорвать круг.

Не помогло.

Была жизнь, где он попытался найти Ирину — ту, рыжую, с родинкой. Нашёл — она была дочкой его соседа, совсем другим человеком. Он женился, она умерла в пятьдесят, и он остался один.

Была жизнь, где он снова стал солдатом — выжил, вернулся, женился, но так и не смог забыть лица убитых. Спился, умер в пятьдесят три на полу в собственной кухне.

Была жизнь, где он снова стал музыкантом — джазовым, играл в Нью-Йорке, умер от передозировки в сорок, и последнее, что он увидел, был чёрный рояль, уходящий в бесконечность.

Была жизнь, где он стал учителем — в той самой спецшколе на Грановского. Он учил детей истории, показывал им древние карты, рассказывал о сансаре. А по ночам плакал в кабинете, потому что это была не его жизнь.

Была жизнь, где он стал дворником — подметал ту самую улицу, по которой когда-то шёл профессором. Он видел лицо, отражённое в витринах, и не узнавал его.

Была жизнь, где он не делал ровно ничего — просто лежал на диване, пил воду, смотрел в потолок и ждал. Умер от голода в тридцать четыре, когда организм отказался принимать пищу, и в этом было его единственное сопротивление.

И снова — 1981 год.

Он перестал считать, но не перестал помнить. Все смерти, все рождения, все лица, все запахи. Карболка в Перми. Сосна в Переделкино. Пыль в Грозном. Чай на крыльце. Собственные туфли в луже. Рвота в туалете. Пустота дома престарелых. Горячий металл окопа. Ми-минор за роялем. И тысячи других — забытых и помнящихся одновременно.

Каждая жизнь была разной. И каждая — была его.

---

Часть четвёртая. Последняя попытка

---

Глава десятая. Рождение

Он открыл глаза.

Яркий свет. Хлопок по спине. Чужие руки. Родильный зал, запах хлорки, младенческий крик — его собственный.

1981 год. Москва. Роддом на Грановского.

Но он помнил.

Теперь он помнил всё. Каждую смерть, каждую жизнь, каждое лицо, каждый запах. Сотни кругов, сотни судеб, тысячи лиц, которые повторялись и никогда не повторялись.

Он лежал в кроватке, смотрел на известковый потолок, на трещину, которая шла от лампы к углу — ту самую, которую он видел в своей первой жизни. И думал.

В палату вошла мать. Она подошла к нему и наклонилась, чтобы погладить по голове.

Он увидел её лицо.

И остановил дыхание.

Он знал её. Он помнил её лицо из сотни жизней. Иногда она была матерью. Иногда — прохожей на улице. Иногда — той, кого он убивал, сам того не зная. Один раз, в жизни солдата, под Грозным, он видел её мельком — она стояла у разрушенного дома и смотрела на него. Он не выстрелил, но она погибла. От взрыва. По его ошибке.

А теперь она смотрела на него. С улыбкой. С нежностью. Она была его матерью.

— Сансар, — прошептала она, гладя его по щеке. — Я так ждала тебя.

Он заплакал. Не от боли, не от страха. От того, что понял.

Мир — это бесконечное колесо, где каждый убийца когда-нибудь станет сыном своей жертвы. Каждый солдат однажды родится у матери, которую не смог защитить. Каждый музыкант — у того, кто не слышал его голоса. Каждый профессор — у неграмотной женщины, которая родила его в подвале.

И все они, каждый раз, возвращаются в один и тот же год, в одну и ту же страну, чтобы встретиться снова.

И он — Сансар, названный в честь круговорота, — он был всеми. И никем.

---

Глава одиннадцатая. Осознание

Он лежал в кроватке, смотрел на потолок и перебирал свои жизни.

Он знал, что в этой, новой жизни, он снова ошибётся. Он знал, что не сможет быть идеальным, не сможет избежать страданий, не сможет защитить всех. Но он знал и другое.

Он запомнил.

Каждое лицо. Каждую смерть. Каждую боль. Каждую радость. Теперь, когда он будет идти по улице, он будет узнавать людей. Он будет знать, кем они были в прошлых жизнях, кем станут в следующих. И, может быть, он сможет улыбнуться им. Просто улыбнуться.

— Ты улыбаешься, — удивилась мать. — Что ты видишь, Сансар?

Он смотрел на неё. На её глаза — те же, что смотрели на него из-за разрушенной стены в Грозном. На её улыбку — ту же, что улыбалась ему в доме с книгами до потолка.

— Я вижу тебя, — прошептал он. — Я всегда видел тебя.

---

Глава двенадцатая. Обещание

Он закрыл глаза и начал мысленно перебирать свои смерти — не чтобы запомнить, а чтобы отпустить.

— Профессорская жизнь, — прошептал он. — Я помню твой запах. Сосна и утренний кофе. Прощай.

— Нищая жизнь, — я помню твой холод. Бетон и собственная моча. Прощай.

— Олигарх, — я помню твой вкус. Коньяк и кровь. Прощай.

— Лесник, — я помню твою тишину. Сено и вечерний чай. Прощай.

— Солдатская жизнь, — я помню твою горечь. Порох и чужая смерть. Прощай.

— Музыкант, — я помню твой звук. Ми-минор и последний вздох. Прощай.

— Монах, — я помню твою пустоту. Молитва и голод. Прощай.

— Художник, — я помню твою грязь. Краски и канава. Прощай.

— Женщина, — я помню твою боль. Роды и грудь. Прощай.

— Инвалид, — я помню твою замкнутость. Стены и книги. Прощай.

— Самоубийца, — я помню твой страх. Металл и кровь. Прощай.

— Ирина, — я помню твои глаза. Рыжие, с родинкой. Я искал тебя сотню раз. Прощай.

— Все вы, — прошептал он, — я помню каждого. Я прощаю всех. Простите и вы меня.

Он открыл глаза.

Мать склонялась над ним, улыбалась, не зная, кто лежит в её руках. Не зная, что этот ребёнок умирал сотни раз. Не зная, что он был её убийцей в одной жизни и её сыном — в этой.

Сансар посмотрел на неё. И понял.

Все эти жизни не были наказанием. Не были проклятием. Не были уроком, который нужно выучить.

Это был шанс. Шанс запомнить каждое лицо, чтобы в следующей жизни не убить, не предать, не обидеть. Шанс прожить каждую роль, чтобы однажды, когда колесо остановится, он смог сказать:

— Я был всем. Я никого не забыл. Я всё простил.

И выдохнуть в последний раз.

Но колесо не останавливалось. Он знал это. Всегда знал.

Сансар сжал кулачки новорождённого, вздохнул и заплакал.

Не от боли.

От того, что в этой жизни он тоже ошибётся. Он знал это. Всегда ошибался. Каждую из сотен жизней.

Но в этой — в этой он попробует иначе. Он запомнит её улыбку. Запомнит запах её волос. Запомнит, как пахнет хлоркой и новорождённым счастьем.

И, может быть, когда он умрёт в восьмой раз за этот год, или в восьмидесятый, или в сотый, он вспомнит этот миг.

И улыбнётся.

Как тогда, на крыльце, в Вологодской губернии, с кружкой чая в руке, когда он был просто человеком, а не кругом, и не сансарой, и не именем.

А он уже засыпал. И ему снилась сосна.

---

Эпилог

---

Сосна

Она стояла на краю его сознания — высокая, старая, с шершавой корой, которая пахла смолой и временем. Ветви её тянулись к небу, и сквозь них пробивался золотой свет, который он видел сотни раз — в каждой жизни, в каждой смерти, в каждом рождении.

Сосна была здесь всегда. Раньше, чем он родился в первый раз. Позже, чем он умрёт в последний.

Он шёл к ней по траве. Босой, легко, через поле, которое пахло мёдом и утренней росой. В руке у него была кружка чая — горячего, с мятой, из того самого дома. И за спиной не было ни одной жизни — только эта минута, этот миг, этот свет.

Сосна распахнула ветви, как руки, и он шагнул в неё — не как в дерево, а как в дверь. За ней было всё. И ничего.

Он стоял на пороге, повернулся и посмотрел назад. Там, внизу, в тумане, лежали его жизни — сотни, тысячи, без счёта. Он видел профессора, нищего, олигарха, лесника, солдата, музыканта. И всех остальных — тех, кто не был описан, но был прожит.

— Спасибо, — сказал он им. — Вы сделали меня.

И они улыбнулись ему — все разом, как одно лицо, как одно дыхание.

Он сделал шаг в сосну.

Свет стал ярче, потом тише, потом — просто исчез.

А на веранде в Переделкино, на стуле, где когда-то сидел старый профессор, осталась только кружка с недопитым чаем.

И ветер гулял в ветвях.
Размещено через приложение ЯПлакалъ