Доска

Ах, какая это была доска. Это надо было видеть. Широченная, не меньше двух пальцев толщиной, из тёмно-заморского дерева, с краями, гладкими как галька, и с огромной пробоиной посередине. Подобно обломку пиратской палубы, выбросило её на наш тротуар — в самую лужу на переходе с Пролетарской в Мещанский переулок. Как будто недавно спасала она моряков в открытом море, а теперь каким-то чудом оказалась тут, посреди хрущёвок и раскисшей глины.

Дождь в ту осень лил не переставая. Ремонт тротуара, начавшийся с большим шумом и обещаниями, закончился вместе с выборами — денег хватило лишь на то, чтобы пригнать старый трактор, расковырять остатки асфальта и поставить табличку «Вместе победим, голосуй за…» В итоге проголосовали за кого-то другого, трактор увезли, а табличку со строительным планом предусмотрительно сняли. Ни асфальта, ни бордюров с клумбами — зато лужа получилась образцовая, пожалуй, единственное, что в этом ремонте вышло на славу.

Приезжала даже комиссия. Толстый начальник в туфлях на тонкой подошве постоял поодаль, чтобы не запачкаться, произнёс что-то о «временных трудностях переходного периода», сел в затонированную иномарку с синей мигалкой и уехал. На следующий день, будто по волшебству, в луже появилась эта доска. Может, конечно, совпадение, а может, сам начальник выхлопотал её из каких-то резервных запасов — музейных архивов, например.

Так или иначе проблема, хоть и временно, была решена. А как известно, нет ничего более постоянного, чем то, что положили на один, ну максимум на два дня.

Доска эта была со своими собственными, чисто пиратскими особенностями. Скрипела, раскачиваясь, как старый баркас. Брызгалась и прогибалась ровно на середине — так что человек, как неопытный юнга, набирал воды прямо в ботинок. Доходил до другого края — она вскидывалась, как трап, и била следующего по щиколотке, а если не успел отскочить — с размаху шлёпалась в грязь и обливала его с ног до головы, как волна палубу в непогоду. Один раз её пытались приструнить — приехала аварийка с молотком и нетрезвыми рабочими. Через неделю доска снова начала подниматься. Только теперь из неё торчали гвозди, кривые и ржавые, как зубы в пасти голодного крокодила.

Ходить по ней стало опасно. Но не ходить — невозможно. Другой дороги просто не было.

Так продолжалось всю осень, до зимы. Лужа замёрзла — доска осталась торчать из льда, покосившаяся, вся в инее, как обломок чего-то далёкого и сказочного. Люди периодически об неё спотыкались и растягивались на льду. Доска оставалась верной себе до конца. Весной тротуар починили, и она исчезла. Без прощаний, как и положено легенде. Может, перекочевала на новый долгострой — их тогда хватало по всей стране.

Я уже редко бываю в том городе. Но когда проезжаю через этот перекрёсток, каждый раз смотрю на место, где была лужа. И на дом напротив, где когда-то, в окне третьего этажа, сидел мальчик с гипсом на правой ноге и всю осень, а потом и зиму, наблюдал за этой доской как за единственным на свете спектаклем. Мы оба, и она, и я, торчали не на своём месте. Жаль, что нам с ней так и не довелось встретиться лично.