Три бабки, не считая собаки

Началось все из-за сущей ерунды, такой нелепости, что и сказать-то стыдно: просто одним утром Петровна по своему обыкновению вышла из дома, чтобы проверить, каково там, в огороде и не выросло ли чего еще, кроме фантазий о богатом урожае, да только до огорода-то и не дошла. Не суждено было, сердешной, в этот день насладиться божьим светом да внучатам порадоваться. Уделали Петровну так, что ни в сказке сказать, ни пером описать: заложили ей бомбу на крыльцо, да такую, что встряла она едва не по колено.

Старушка была подслеповата, поэтому здорово наклонилась, рассмотреть, ужель ли правда оно самое и, не сдержав инерции, ткнулась носом. Это было оно самое.

Дядино содрогнулось от крика. В сравнении с этим криком рев грешника, заряжаемого на вертел, показался бы сладкозвучной арией умаявшегося евнуха. Звуковой волной накрыло всех в радиусе пары километров. Местный пес – Тузик – животное совсем мирное, к боевым действиям не приспособленное, со страху забежал в продуктовую лавку и выжрал там всю колбасу. В превентивных целях. Дед Митя не разобрался спросонья и вместо укрытия запрыгнул на тетю Люсю, где и провел счастливый понедельник. Над деревней взвилась стая ошалевших птиц.

Петровна разворошила след преступления и нашла, что это плохо пахнет. А если так, решила она, то это точно Денисовна, потому что кому бы еще пришло в голову устраивать такую провокацию? Денисовна – подлюка доисторическая, окаменелость пенсионная - давно искала, чем бы кому подгадить, да вот и свершила черное дело. И ведь под девяносто уже – ни стыда, ни совести такие маневры устраивать. Раскотяшилась прямо на крыльце! О том, что это мог быть кто-то другой, Петровна и не думала, потому что кто бы это мог быть другой, если не Денисовна?

Оставлять такое без ответа было нельзя. Иначе что? Сегодня тебе ногу напарафинили, а завтра так шмальнут, что век не ототрешься! В профилактических целях следовало замочить гадюку напрочь, чтоб больше и мысли не было срывать днище на чужой собственности.

В старой ванной, во дворе, у Петровны был настой на коровьих лепешках такой зрелости, что закладывало уши. Обоняние отбивало даже у скотников. В сравнении с этой настоечкой ассенизаторские машины источали свежесть. Петровна, конечно, планировала это все на огород, картошечки ради, но тут ничего не попишешь. В том смысле, что не отложишь.

Ночью, когда нормальные люди и Денисовна спали, не удосужившись назначить часовых, Петровна, вооружившись парой ведер с настоем, совершила вылазку во вражескую крепость и уделала там все крыльцо напрочь. Чтобы неповадно было.

Где-то вдали, зачуяв запах, заплакал Тузик. Замертво падали мухи и дед Митя. Даже звезды потускнели, не в силах сладить с непередаваемым зловонием. Петровна ушла спать в неистовом удовлетворении.

…Денисовна имела обыкновение любоваться восходом. По утрам она вставала, еще до свету, шлепала босиком на крылечко и там дожидалась солнышка, чтобы потом, гремя ведрами и костями, перебудить всю округу, а когда вся округа, осатанев, встанет, лечь спать, потому что какого черта шляться в такую рань?

Этим утром бабке не суждено было встретить рассвет. Как обычно, прошлепав до крыльца, ноги Денисовны, вместо того, чтобы остановиться на положенном месте, совсем неожиданно поехали дальше, выскользнули из под остальной бабки и улетели вверх. Выражение «В рот мне ноги» из фразеологизма стало определением. Бабка даже успела лобызнуть мизинчик. А потом расстелилась всем копчиком, гаркнула по-молодецки и покатилась по ступенькам, вылетела на садовую дорожку, дважды кувыркнулась и поехала носом по земле, пока не уперлась ноздрей в кабачок.

Сказать, что бабка ошалела от такой эквилибристики, значило бы ничего не сказать. Глаза у нее стали как блюдца и она вылупила их на крыльцо. Крыльцо говорило об одном: враг был у порога. И не только был. Кое-как, в нечистоте и гневе, бабка перекатилась на живот, и по-пластунски подползла к крыльцу, мазнула пальцем по доске, занюхнула…

Дядино снова содрогнулось от крика. Это было чем-то средним, между кличем боевого зулуса, вышедшего на тропу войны и трубным гласом старого быка, который попался в руки пьяному осеменителю. Такие звуки следовало бы преподавать в аду, для устрашения приблатненных грешников.

В деревне стало тревожно. Второе утро орали так, будто им недодали пенсию. Что-то было неладно, но непонятно что, отчего хотелось кому-нибудь дать по сопатке. Дед Митя, как главный кандидат, нашел укрытие под одеялом у тети Клавы, где и провел счастливый вторник. Тузик чертил макет бомбоубежища. Над деревней взвилась стая ошалевших матов.

Денисовна между тем прооралась, утерла лицо, вспомнила, в чем у нее руки и долго отплевывалась, а потом стала решать что делать. Денисовна когда-то служила в армии - любовницей генерала - и могла за себя полежать, но вот беда - сердце того генерала вместе с остальными его частями давно были несвободны по причине большой любви к казенному имуществу. Бабке пришлось задуматься об обороне. А лучшая оборона, как известно – это нападение. Осталось только понять, кому сунуть.

Тут Денисовну осенило: Кузьминична! Кто если не она? Другой такой старой охальницы во всем свете не сыскать. То-то, она надысь ходила да склабилась во все свои две коронки – знала, значит, какую гадость замышляла! А главное за что? Что ей такого Денисовна сделала, чтобы вот это вот все заслужить? Крыльцо теперь, считай, выбрасывать. От запаха до сих пор в глазах двоится. Нет уж, это ей с рук не сойдет, решила Денисовна.

В загашнике у Денисовны был первостатейный свиной навоз - только-только от производителя - который пах так, что вокруг дрожал воздух и ветеринарный врач, прибывший осмотреть хозяйство. Денисовна дождалась ночи и ринулась на штурм. Месть, знала Денисовна, это блюдо с нечистотами, а вовсе не из холодильника, месть всегда дурно пахнет и ничего кроме очередного дерьма никому не приносит. Поэтому Денисовна крепко обмазал все окна неприятельского дома, а заодно расплескала по стенам и вокруг. Так сказать: на урожай. И ушла досыпать, довольная агрессией.

…Кузьминична по старому бабкиному обычаю вставала чуть свет. Это было надо для того, чтобы как следует покряхтеть, посопеть, потопать, погреметь посудой и, наконец, на всю катушку включить телевизор пока все спят, а потом шепотом спрашивать у всех, чего это они все встали ни свет ни заря? Так было всегда, кроме сегодня. Сегодня что-то поменялось. Но что? Солнечный рассвет, который обычно радовал бабку золотистыми отливами, нынче повел себя весьма странно, и сместился в коричневый спектр. Бабка подошла к окну. Снаружи было что-то непонятное, будто кто-то натянул пленку по стеклу. Удивительное зрелище!

Она вышла на крыльцо, а там – мама дорогая! - летающие свиньи, вооруженные недержанием, не смогли бы справиться лучше. Это как будто зимой всюду ложится снег, только было лето и всюду легло… Бабка провела пальцем по стеклу и, сдвинув очки на лоб, внимательно рассмотрела…

Дядино третий раз содрогнулось от крика. В этом крике сплелись вызов и старческий маразм – тот самый коктейль, что на протяжении веков будоражит мир. Это было ужасно. Так должен был бы кричать депутат, которого посадили жить на среднюю зарплату.

Местные засуетились. У них уже случались безработица, безденежье, беспросветность и дед Митя, но никогда так не орали по утрам. Не к добру это. Девушка Маша, в предчувствии нелегкого конца, родила будущему мужу двойню. Спустя два дня после знакомства. Так скоропостижно людей еще не проявляли. Но это с перепугу, внушала она благоверному, а вовсе не от этих ваших причиндалов. Дядя Слава выжрал полведра самогона и покончил с днем. Дед Митя на всякий случай окружил себя подушками безопасности, спрятавшись между тетей Клавой и тетей Люсей. Тузик рыл бункер.

Кузьминична кипела гневом. Она не была уверена кто посмел, но точно знала, что это Петровна. Потому что кто бы отважился на такое, как не этот чертов одуванчик, кикимора картофельная, карга навозная? Принудить ее к миру следовало немедля. Кузьминична отправилась искать оружие уничтожения. Чтобы не было войны.

Супруг у Кузьминичны был дедок мастеровой и вместо того, чтобы как все нормальные люди разменивать интеллект на спиртосодержащую жидкость, он все что-то выдумывал да изобретал, все что-то колотил в своем гараже, чертил, стругал, варил, паял, конструировал. Блаженный короче. К нему часто обращались, когда надо было что-то починить или сделать по чертежу. Обращались все больше односельчане да иногда кто с города или соседних деревень, но однажды объявились натуральные гномы. В бороде и опьянении. Здоровенные, в доспехах и с топорами. Одного звали Гямля, второго – Мямля, а третий так и не вспомнил. Он и на ногах-то держался с трудом. Гномам очень нужна была катапульта, для генерального сражения с поганой эльфийской ратью. Катапульта нужна была не в натуральную величину, потому что тяжко, но чтобы жахало, потому что весело. Гномы оставили большой задаток и растворились в синей дали. Навсегда. А катапульту дедок сделал. Получилась она небольшая, но благодаря современным технологиям обладала мощью ничуть не меньшей своего исторического прообраза.

Вот про нее-то и вспомнила Кузьминична, когда загорелась желанием установить мир насильственным путем. Она вытащила монструозное изделие из-за гаража, тщательно обтерла, потому что без тщательного обтирания тряпочкой, которая была грязнее, чем обтираемое устройство, ни одно обтираемое устройство не могло работать в полную силу, и приступила к военным приготовлениям. Кузьминична считала, что для того, чтобы тебя не трогали, надо так тронуть того, кто мог бы тебя тронуть, чтобы потом этот тронутый никогда бы никого бы уже тронуть не мог. А если все же начнет трогать в ответ, то значит правильно и получил. В этом, считала бабка, заключается квинтэссенция пацифизма и человеколюбия.

Кузьминична держал пару коров, поэтому боезапаса у нее было с избытком. Наполняя ковш катапульты, она приплясывала вокруг и напевала с таким скотским видом, что окрестные ведьмы безоговорочно отдали ей первенство в нечистом искусстве; она сдабривала твердую фракцию жидкой и уминала это не скупясь на усилия. Все вокруг пропиталось страшенными миазмами. Тузик копал в Австралию.

Наконец, катапульта была заряжена и взведена. Кузьминична дьявольски оскалилась и дернула за рычажок. В воздух взвился синоним каловых масс.

Местный участковый – Степушка - как раз намарафетился и шагал на службу, где должен был получить очередной нагоняй. Степушка был не слишком успешен в роли блюстителя порядка и часто оказывался в дерьме по самые уши. Фигурально. Ему это не очень нравилось, но как он понял спустя мгновение: лучше пережить метафору, чем нарваться на буквальный смысл. Катапульта была не самым точным устройством, а бабка не самым лучшим стрелком. Буквальный смысл рухнул на Степушку всей своей фекальной мощью. Никогда еще участковому не доводилось так детально исследовать содержимое чье-то коровы. Из всего Степушки снаружи осталась фуражка. Мир сразу стал ему не мил.

Он кое-как выбрался, безумным взглядом осмотрел небеса и помчался в участок, где спрятался под стол и передал по служебной линии, что Дядино бомбят дальнобойными снарядами негуманного содержания. Нужно срочно осуждение ООН. И стиральный порошок. На том конце служебной линии очень этому обрадовались, потому что Степушка, который не пил и не курил, сильно удручал коллектив своей сознательностью, а тут нате-ка – белочка в самом рассвете сил! Степушку похвалили и пообещали приставить к награде. А там и внеочередное звание недалеко! Степушка положил трубку и заплакал. Он не увидел в этом никакого смысла.

А заряды летели один за другим. Бабка разошлась и устроила ковровую бомбардировку всего Дядино. Запахло страхом и навозом. Вслед за участковым усиленный заряд получил профессор, который был настолько увлечен Гегелем, что совсем не задумывался о том, что происходит вокруг. Он вышел на крыльцо и широко зевнул. Синоним зашел по самое не балуйся. Профессор выжил, но с тех пор нет-нет да норовил пожаловаться на соседа. «Говнистый какой-то мужичок стал, - сетовал сосед, - а раньше-то нормальный был… Чего с ним приключилось-то?»

Следом досталось главе поселения, который нечаянно перепутал личный трактор, которого у него никогда не было, с общественным, и понужал последнего, как должен был первого. Правда, Кузьминична тут была не причем. Это местный скотник постарался и под шумок, зарядив совковую лопату на местной ферме, выразил все, что он думал о местном самоуправлении в лицо. Впервые глава лично побывал там, куда завел подведомственное хозяйство.

Перепало и местному криминалу – Ваське, по кличке «Мертвый опоссум». Тот, зачуяв, что удобрение нынче в цене, всю ночь упирался и тащил его ото всюду, чтобы потом счастливо распродать и выйти в долларовые миллионеры, а когда вышел поутру, то заплакал. Навоз был везде. Зимою не было столько снега. Дети скатывали навозинки и кидались друг в друга. Васька задрал голову и посмотрел в предательские небеса. Небеса влепили ему смердючий фугас.

Сероводородный фон приближался к критической отметке. Появились первые беженцы. Люди закрывали рты и носы и, пригибаясь, бежали кто куда. Совсем чуть-чуть не добежал почтальон: пал на окраине, сраженный самогоном. Натужно выл Тузик, раздувая панику. Мухи наживую угодили в рай. Они не знали, где лучше сесть. Жители забирались на крыши в поисках чистого воздуха. От Дядино несло, как от выгребной ямы. На въезде поставили табличку: «Биологическая угроза», почему-то с фотографией деды Мити. Все уверенно катилось в Тартарары.

Братоубийственные снаряды невиданной смердящей мощи рвались повсюду, распространяя невыносимое зловоние и глиста Сережу. Кузьминична – безжалостный пророк просроченного Апокалипсиса – сеяла всюду скотские плоды. Во славу мира и благополучия.

А сзади к ней подбиралась Денисовна, оскаленная, озверевшая, воинствующая фекальная фея. Она оскальзывалась и оступалась, но все равно шла. Шла даже когда рядом рухнул осколочный и ее обделало так, что проще было завести новую бабку, чем отмыть старую. Шла и когда мимо пробежало нечто чудовищное, какое-то небывалое страшилище, слепленное из ужаса и навоза, которое что-то невразумительно мычало про Гегеля. Шла и когда отвернулось едва живое Милосердие. Шла, когда Правда, заляпанная дерьмом так, что уж и не разобрать, Правда ли это, или грязная Ложь, тихо прошептала, что во всем виновата Философия, а Философия вдруг обернулась Ложью и сказала, что виновных нет и все это – неминуемое Следствие, перед которым - назло Аристотелю - шествовала ее сиятельство Причина.

Денисовна шла и никак не могла поверить, что из-за сущей ерунды, такой нелепости, что и сказать-то стыдно, приключилось столько дерьма. Да есть ли, думала она, в нас всех разум? Душа? Человечность? Что же с нами такого стало, что из-за пустяка мы готовы вцепиться друг другу в глотки? Что ради собственной гордыни готовы прикончить всех вокруг себя, только бы не признать, что были не правы? Что берем и решаем силой там, где стоило бы лаской да добрым словом, да добрым смыслом?

А сама Денисовна? Графиня Монте-Нечисто! Навозный мститель! Скоро уж девяносто стукнет, а ума и на пятилетку не набралась. Вендетту видите ли решила устроить! Вместо того, чтобы поговорить, взялась за ведро войны. Казалось бы чего стоило пойти к Кузьминичне, да поспрошать по-хорошему, чего это, значит, ты – лицо археологического возраста, ветеран неолитической революции – замыслила-то такое, совсем ужо ли из ума выжила, образец ты палеонтологический, что ж ты лучшего применения-то этому самому-то не нашла, отложение ты человекообразное?

Так думала Денисовна, да с тем и пришла к Кузьминичне. Кузьминична – дрянь такая! – уперлась на своем, что она-де ни при чем, и пока ей самой дом-то не уделали так, что дом-то уж не дом, а отстойник, она, мол, была склонна к миру и правосудию, и пока-де сама Денисовна-то не перешла этот жидкий Рубикон, сама-то Кузьминична и помыслить не могла, чтобы встать в оборонительную, значит, позу.

Денисовна напряглась. Мысль о всепрощении тщетно билась о старую черепушку и никак не могла найти входа. Кузьминична заготовила новый снаряд и смотрела на собеседницу даже не волком, а самой настоящей бабкой. Мир был в опасности.

Всех спасла Петровна. Она не стала прибегать к посредству тайных ритуалов и древних каббалистических таинств, она не стала изучать астрологические прогнозы и мнения тысяч экспертов, которые считаются экспертами только потому, что назвались экспертами, она не стала засылать негласных переговорщиков и специально обученных посредников, которые если что и могли сделать, так это только повторять с одним и тем же видом одни и те же никому не нужные банальности. Вместо всего этого она просто подошла и обняла Кузьминичну.

Тут же к Кузьминичне подкралась Денисовна, и тоже приобняла.

Душок был, откровенно сказать, мерзотный.

Но, как говорится, пусть лучше плохо пахнут тела, чем смердят души.

Петровна не хотела вражды. Денисовна тоже. Кузьминична разрыдалась. Потом Денисовна. Потом Петровна. Так они и стояли, ныли и пахли, да так бы и выли, как черти на сковороде, кабы дед не преподнес им самогону. Это был запрещенные прием. Но действенный. Обиды были забыты, бутылка мира распита, довольные бабки, расчистив себе полянку, пустились в пляс, задорно охая и тряся мослами. Теперь-то уж ничто и никогда не сможет их рассорить. Теперь-то они знаю, что прежде, чем кого-то обвинять, надо выяснить, а виноват ли этот кто-то?

Дядино с облегчением вздохнуло. И закашлялось. После того, что натворили запальчивые бабки, дышать следовало с осторожностью. И лучше через раз. Таких стойких ароматов не снилось даже французским парфюмерам.

Беженцы осторожно потянулись обратно. Ныне все как один ходили в масках. Ходили по улицам и заглядывали друг другу в глаза. Все хотели знать, кто это начал. Но никто не отводил взгляд, все были честны и открыты перед собой и односельчанами. И только Тузик старательно прятал голову в лапах. Но на него никто не обращал внимания. Кому он был нужен – этот блохастый засранец, которому надысь Петровна сослепу оттоптала лапу? Никому. Тузик и не отсвечивал.

Он знал, что какое бы дерьмо с Вами не случилось, это не повод окунать в него других.

Он знал, что расплата неизбежна, но, к сожалению, подчас находит не тех, кому следовало бы воздать.

Он знал, что если из-за мелочи вы готовы смешать друг друга с дерьмом, то дело вовсе не в мелочи.

Он знал, что история ничему людей не учит, и наложи им повод, как они тут же бросятся в самую гущу и, измазавшись вдоволь, будут ходить и спрашивать, чего это так воняет?

Тузик был умный пес. Он знал, что завтра бабки сцепятся вновь. А повод… Да зачем он нужен, этот повод, когда так хочется вцепиться в чью-то глотку?

… А уже на следующее утро Петровна обнаружила на крыльце нечто, чего сослепу разобрать не смогла. Она задвинула очки на лоб и с размаху – чтобы обмануть радикулит – ткнулась проверить. И ткнулась. Нос вошел примерно по брови. Это было оно. Деревню потряс дикий крик. Люди обреченно приготовились задержать дыхание. Дед Митя потянулся за тетей Зиной. Он, конечно, устал, но война так война. В деревне разливалась тревожная, скорбная тишина. Всем было не до смеха.

И только Тузик довольно улыбался в своей будке. ©GRomychman