Проклятый поэт

Молодец Рембо, про анус прям до слёз.


Размещено через приложение ЯПлакалъ

Верлену надо было его пристрелить.
И мы бы не читали такую хуйню.

В детстве читал рассказ Гаврош

полное затмение - шикарное кино.
спойлер: кто любит дикаприо, не смотрите

Цитата (Котятко @ 26.03.2026 - 16:38)

В детстве читал рассказ Гаврош

Ога ... Рембо его со слезаме на глазах писал ...
...
А по поводу первого стишка -

Однажды вечером - извилист мысли путь!
Пришла идея: висельнику вдуть.
Клянусь Цирцеей - тяжкая езда:
Повешенный качается, мудак,
Пришлось ебать его, подпрыгивая в такт.
Клянусь Цирцеей - вечно все не так!
Ебаться в узкое подобие пизды -
Клянусь Цирцеей - хрен сотрешь до дыр.
Ебать же непомерную лохань
- Он скачет в закоулках, как блоха!
Дрочить вручную - нудная труха...
Клянусь Цирцеей, вечно жизнь плоха. ©

Генри Миллер "Тропик Рака"
Перевод с французского K.К.Кузьминского.

Ну, за хорошую поэзию однозначно зачот. Хотя как люди все эти товарищи, что франчузские декаденты, что наши Серебряного века, был пиздец какие уроды, почти все.

Цитата (хуясенах @ 26.03.2026 - 16:48)

Ну, за хорошую поэзию однозначно зачот. Хотя как люди все эти товарищи, что франчузские декаденты, что наши Серебряного века, был пиздец какие уроды, почти все.

Гумилев и Блок до уровня французов не дотягивают...

Цитата (Котятко @ 26.03.2026 - 16:38)

В детстве читал рассказ Гаврош

А это каким боком к теме? Роман знаем, а что за "рассказ"?

Цитата (хуясенах @ 26.03.2026 - 16:48)

Ну, за хорошую поэзию однозначно зачот. Хотя как люди все эти товарищи, что франчузские декаденты, что наши Серебряного века, был пиздец какие уроды, почти все.

Гумилев и Блок до уровня французов не дотягивают...

Цитата (Brumbar @ 26.03.2026 - 16:51)

Цитата (хуясенах @ 26.03.2026 - 16:48) Ну, за хорошую поэзию однозначно зачот. Хотя как люди все эти товарищи, что франчузские декаденты, что наши Серебряного века, был пиздец какие уроды, почти все. Гумилев и Блок до уровня французов не дотягивают...

А они другие. Более, я бы сказал, светлые и менее гнилые и отмороженные.

Мне очень нравится Поплавский, он тоже - хоть весь прям в духе Рембо, но чистый.

Артюр Рембо. Пьяный корабль.
(Перевод с французского Давида Бродского)


Те, что мной управляли, попали впросак:
Их индейская меткость избрала мишенью,
Той порою, как я, без нужды в парусах,
Уходил, подчиняясь речному теченью.

Вслед за тем, как дала мне понять тишина,
Что уже экипажа не существовало,
Я, голландец, под грузом шелков и зерна,
В океан был отброшен порывами шквала.

С быстротою планеты, возникшей едва,
То ныряя на дно, то над бездной воспрянув,
Я летел, обгоняя во сне острова
По спиралям смещающихся ураганов.

Чёрт возьми! Это было триумфом погонь!
Девять суток как девять кругов преисподней!
Я бы руганью встретил маячный огонь,
Если б он просиял мне во имя господне!

И как детям вкуснее всего в их года
Говорит кислота созревающих яблок,
В мой расшатанный трюм прососалась вода,
Руль со скрепов сорвав заржавелых и дряблых.

С той поры я не чувствовал больше ветров —
Я всецело ушёл, окунувшись, назло им,
В композицию великолепнейших строф,
Отдающих озоном и звёздным настоем.

И вначале была мне поверхность видна,
Где утопленник — набожно подняты брови —
Меж блевотины, желчи и пленок вина
Проплывал, — иногда с ватерлинией вровень,

Где сливались, дробились, меняли места
Первозданные ритмы, где в толще прибоя
Ослепительные раздавались цвета,
Пробегая, как пальцы вдоль скважин гобоя.

Я знавал небеса гальванической мглы,
Случку моря и туч, и бурунов кипенье,
И я слушал, как солнцу возносит хвалы
Растревоженных зорь среброкрылое пенье.

На закате, завидевши солнце вблизи,
Я все пятна на нём сосчитал. Позавидуй!
Я сквозь волны, дрожавшие как жалюзи,
Любовался прославленною Атлантидой.

С наступлением ночи, когда темнота
Становилась торжественнее и священней,
Я вникал в разбивавшиеся о борта
Предсказанья зеленых и желтых свечений.

Я следил, как с утесов, напрягших крестцы,
С окровавленных мысов под облачным тентом
В пароксизмах прибоя свисали сосцы,
Истекающие молоком и абсентом.

А вы знаете ли? Это я пролетал
Среди хищных цветов, где, как знамя Флориды,
Тяжесть радуги, образовавшей портал,
Выносили гигантские кариатиды.

Область крайних болот, тростниковый уют, —
В огуречном рассоле и вспышках метана
С незапамятных лет там лежат и гниют
Плавники баснословного Левиафана.

Приближенье спросонья целующих губ,
Ощущенье гипноза в коралловых рощах,
Где, добычу почуяв, кидается вглубь
Перепончатых гадов дымящийся росчерк.

Я хочу, чтобы детям открылась душа,
Искушённая в глетчерах, рифах и мелях,
В этих дышащих пеньем, поющих дыша,
Плоскогубых и голубобоких макрелях.

Где Саргассы развертываются, храня
Сотни мощных каркасов в глубинах бесовских,
Как любимую женщину, брали меня
Воспаленные травы в когтях и присосках.

И всегда безутешные — кто их поймет? —
Острова под зевающими небесами,
И раздоры парламентские, и помет
Глупышей, болтунов с голубыми глазами.

Так я плавал. И разве не стоил он свеч,
Этот пьяный, безумный мой бег, за которым
Не поспеть — я клянусь! — если ветер чуть свеж,
Ни ганзейцам трехпарусным, ни мониторам.

Пусть хоть небо расскажет о дикой игре,
Как с налету я в нём пробивал амбразуры,
Что для добрых поэтов хранят винегрет
Из фурункулов солнца и сопель лазури.

Как со свитою чёрных коньков я вперед
Мчал тем временем, как под дубиной июлей
В огневые воронки стремглав небосвод
Рушил ультрамарин в грозном блеске и гуле.

Почему ж я тоскую? Иль берег мне мил?
Парапетов Европы фамильная дрёма?
Я, что мог лишь томиться, за тысячу миль
Чуя течку слоновью и тягу Мальштрома.

Да, я видел созвездия, чей небосклон
Для скитальцев распахнут, людей обойденных.
Мощь грядущего, птиц золотых миллион,
Здесь ли спишь ты, в ночах ли вот этих бездонных?

Впрочем, будет! По-прежнему солнца горьки,
Исступлённы рассветы и луны свирепы, —
Пусть же бури мой кузов дробят на куски,
Распадаются с треском усталые скрепы.

Если в воды Европы я всё же войду,
Ведь они мне покажутся лужей простою, —
Я — бумажный кораблик, — со мной не в ладу
Мальчик, полный печали, на корточках стоя.

Заступитесь, о волны! Мне, в стольких морях
Побывавшему, — мне, пролетавшему в тучах, —
Плыть пристало ль сквозь флаги любительских яхт
Иль под страшными взорами тюрем плавучих?

1871. Перевод: опубл. 1929

Цитата (хуясенах @ 26.03.2026 - 16:54)

Цитата (Brumbar @ 26.03.2026 - 16:51) Цитата (хуясенах @ 26.03.2026 - 16:48) Ну, за хорошую поэзию однозначно зачот. Хотя как люди все эти товарищи, что франчузские декаденты, что наши Серебряного века, был пиздец какие уроды, почти все. Гумилев и Блок до уровня французов не дотягивают... А они другие. Более, я бы сказал, светлые и менее гнилые и отмороженные. Мне очень нравится Поплавский, он тоже - хоть весь прям в духе Рембо, но чистый.

Русские поэты серебряного века почти все были при делее: служили, преподавал и т. п.
А хуйней страдали в свободное от работы время.
Вот и получались шедевры без лишнего говна и сала.

Цитата (Верита @ 26.03.2026 - 16:55)

Артюр Рембо. Пьяный корабль. (Перевод с французского Давида Бродского) Те, что мной управляли, попали впросак: Их индейская меткость избрала мишенью, Той порою, как я, без нужды в парусах, Уходил, подчиняясь речному теченью. Вслед за тем, как дала мне понять тишина, Что уже экипажа не существовало, Я, голландец, под грузом шелков и зерна, В океан был отброшен порывами шквала. С быстротою планеты, возникшей едва, То ныряя на дно, то над бездной воспрянув, Я летел, обгоняя во сне острова По спиралям смещающихся ураганов. Чёрт возьми! Это было триумфом погонь! Девять суток как девять кругов преисподней! Я бы руганью встретил маячный огонь, Если б он просиял мне во имя господне! И как детям вкуснее всего в их года Говорит кислота созревающих яблок, В мой расшатанный трюм прососалась вода, Руль со скрепов сорвав заржавелых и дряблых. С той поры я не чувствовал больше ветров — Я всецело ушёл, окунувшись, назло им, В композицию великолепнейших строф, Отдающих озоном и звёздным настоем. И вначале была мне поверхность видна, Где утопленник — набожно подняты брови — Меж блевотины, желчи и пленок вина Проплывал, — иногда с ватерлинией вровень, Где сливались, дробились, меняли места Первозданные ритмы, где в толще прибоя Ослепительные раздавались цвета, Пробегая, как пальцы вдоль скважин гобоя. Я знавал небеса гальванической мглы, Случку моря и туч, и бурунов кипенье, И я слушал, как солнцу возносит хвалы Растревоженных зорь среброкрылое пенье. На закате, завидевши солнце вблизи, Я все пятна на нём сосчитал. Позавидуй! Я сквозь волны, дрожавшие как жалюзи, Любовался прославленною Атлантидой. С наступлением ночи, когда темнота Становилась торжественнее и священней, Я вникал в разбивавшиеся о борта Предсказанья зеленых и желтых свечений. Я следил, как с утесов, напрягших крестцы, С окровавленных мысов под облачным тентом В пароксизмах прибоя свисали сосцы, Истекающие молоком и абсентом. А вы знаете ли? Это я пролетал Среди хищных цветов, где, как знамя Флориды, Тяжесть радуги, образовавшей портал, Выносили гигантские кариатиды. Область крайних болот, тростниковый уют, — В огуречном рассоле и вспышках метана С незапамятных лет там лежат и гниют Плавники баснословного Левиафана. Приближенье спросонья целующих губ, Ощущенье гипноза в коралловых рощах, Где, добычу почуяв, кидается вглубь Перепончатых гадов дымящийся росчерк. Я хочу, чтобы детям открылась душа, Искушённая в глетчерах, рифах и мелях, В этих дышащих пеньем, поющих дыша, Плоскогубых и голубобоких макрелях. Где Саргассы развертываются, храня Сотни мощных каркасов в глубинах бесовских, Как любимую женщину, брали меня Воспаленные травы в когтях и присосках. И всегда безутешные — кто их поймет? — Острова под зевающими небесами, И раздоры парламентские, и помет Глупышей, болтунов с голубыми глазами. Так я плавал. И разве не стоил он свеч, Этот пьяный, безумный мой бег, за которым Не поспеть — я клянусь! — если ветер чуть свеж, Ни ганзейцам трехпарусным, ни мониторам. Пусть хоть небо расскажет о дикой игре, Как с налету я в нём пробивал амбразуры, Что для добрых поэтов хранят винегрет Из фурункулов солнца и сопель лазури. Как со свитою чёрных коньков я вперед Мчал тем временем, как под дубиной июлей В огневые воронки стремглав небосвод Рушил ультрамарин в грозном блеске и гуле. Почему ж я тоскую? Иль берег мне мил? Парапетов Европы фамильная дрёма? Я, что мог лишь томиться, за тысячу миль Чуя течку слоновью и тягу Мальштрома. Да, я видел созвездия, чей небосклон Для скитальцев распахнут, людей обойденных. Мощь грядущего, птиц золотых миллион, Здесь ли спишь ты, в ночах ли вот этих бездонных? Впрочем, будет! По-прежнему солнца горьки, Исступлённы рассветы и луны свирепы, — Пусть же бури мой кузов дробят на куски, Распадаются с треском усталые скрепы. Если в воды Европы я всё же войду, Ведь они мне покажутся лужей простою, — Я — бумажный кораблик, — со мной не в ладу Мальчик, полный печали, на корточках стоя. Заступитесь, о волны! Мне, в стольких морях Побывавшему, — мне, пролетавшему в тучах, — Плыть пристало ль сквозь флаги любительских яхт Иль под страшными взорами тюрем плавучих? 1871. Перевод: опубл. 1929

Мощно. Но тошнотворно местами.

Артюр Рембо родился 20 октября 1854 года в Шарлевиле на северо-востоке Франции. Умер в 37 лет.

Шарлевиль

В чужом краю ночной порой,
На родине Рембо,
С провинциальною тоской
Вползает под ребро
Печаль коричневой реки,
Унылые цвета
И маета бесснежных зим
В том доме у моста.

В том доме свет еще дрожит
И далека беда.
Но утром мальчик убежит
Из дому навсегда.
А Жак-сосед погладит дочь
Шершавою рукой,
Ну как он сможет ей помочь
Вернуть его домой?

И облаков чернильных гон
Цепляется за шпиль.
Плывет, как дым, охрипший звон.
Спит город Шарлевиль.
...
Олег Митяев
Это сообщение отредактировал Верита - 26 мар 2026 в 17:07

Может, это неудачные стихи-я слышал, кто-то хвалил Рембо?

Цитата (OSinemasan @ 26.03.2026 - 17:05)

Может, это неудачные стихи-я слышал, кто-то хвалил Рембо?

"Задержимся на цифре 37! Коварен бог -
Ребром вопрос поставил: или - или!
На этом рубеже легли и Байрон, и Рембо, -
А нынешние - как-то проскочили. "
Высоцкий.

Цитата (Brumbar @ 26.03.2026 - 17:01)

Цитата (Верита @ 26.03.2026 - 16:55) Артюр Рембо. Пьяный корабль. (Перевод с французского Давида Бродского) Те, что мной управляли, попали впросак: Их индейская меткость избрала мишенью, Той порою, как я, без нужды в парусах, Уходил, подчиняясь речному теченью. Вслед за тем, как дала мне понять тишина, Что уже экипажа не существовало, Я, голландец, под грузом шелков и зерна, В океан был отброшен порывами шквала. С быстротою планеты, возникшей едва, То ныряя на дно, то над бездной воспрянув, Я летел, обгоняя во сне острова По спиралям смещающихся ураганов. Чёрт возьми! Это было триумфом погонь! Девять суток как девять кругов преисподней! Я бы руганью встретил маячный огонь, Если б он просиял мне во имя господне! И как детям вкуснее всего в их года Говорит кислота созревающих яблок, В мой расшатанный трюм прососалась вода, Руль со скрепов сорвав заржавелых и дряблых. С той поры я не чувствовал больше ветров — Я всецело ушёл, окунувшись, назло им, В композицию великолепнейших строф, Отдающих озоном и звёздным настоем. И вначале была мне поверхность видна, Где утопленник — набожно подняты брови — Меж блевотины, желчи и пленок вина Проплывал, — иногда с ватерлинией вровень, Где сливались, дробились, меняли места Первозданные ритмы, где в толще прибоя Ослепительные раздавались цвета, Пробегая, как пальцы вдоль скважин гобоя. Я знавал небеса гальванической мглы, Случку моря и туч, и бурунов кипенье, И я слушал, как солнцу возносит хвалы Растревоженных зорь среброкрылое пенье. На закате, завидевши солнце вблизи, Я все пятна на нём сосчитал. Позавидуй! Я сквозь волны, дрожавшие как жалюзи, Любовался прославленною Атлантидой. С наступлением ночи, когда темнота Становилась торжественнее и священней, Я вникал в разбивавшиеся о борта Предсказанья зеленых и желтых свечений. Я следил, как с утесов, напрягших крестцы, С окровавленных мысов под облачным тентом В пароксизмах прибоя свисали сосцы, Истекающие молоком и абсентом. А вы знаете ли? Это я пролетал Среди хищных цветов, где, как знамя Флориды, Тяжесть радуги, образовавшей портал, Выносили гигантские кариатиды. Область крайних болот, тростниковый уют, — В огуречном рассоле и вспышках метана С незапамятных лет там лежат и гниют Плавники баснословного Левиафана. Приближенье спросонья целующих губ, Ощущенье гипноза в коралловых рощах, Где, добычу почуяв, кидается вглубь Перепончатых гадов дымящийся росчерк. Я хочу, чтобы детям открылась душа, Искушённая в глетчерах, рифах и мелях, В этих дышащих пеньем, поющих дыша, Плоскогубых и голубобоких макрелях. Где Саргассы развертываются, храня Сотни мощных каркасов в глубинах бесовских, Как любимую женщину, брали меня Воспаленные травы в когтях и присосках. И всегда безутешные — кто их поймет? — Острова под зевающими небесами, И раздоры парламентские, и помет Глупышей, болтунов с голубыми глазами. Так я плавал. И разве не стоил он свеч, Этот пьяный, безумный мой бег, за которым Не поспеть — я клянусь! — если ветер чуть свеж, Ни ганзейцам трехпарусным, ни мониторам. Пусть хоть небо расскажет о дикой игре, Как с налету я в нём пробивал амбразуры, Что для добрых поэтов хранят винегрет Из фурункулов солнца и сопель лазури. Как со свитою чёрных коньков я вперед Мчал тем временем, как под дубиной июлей В огневые воронки стремглав небосвод Рушил ультрамарин в грозном блеске и гуле. Почему ж я тоскую? Иль берег мне мил? Парапетов Европы фамильная дрёма? Я, что мог лишь томиться, за тысячу миль Чуя течку слоновью и тягу Мальштрома. Да, я видел созвездия, чей небосклон Для скитальцев распахнут, людей обойденных. Мощь грядущего, птиц золотых миллион, Здесь ли спишь ты, в ночах ли вот этих бездонных? Впрочем, будет! По-прежнему солнца горьки, Исступлённы рассветы и луны свирепы, — Пусть же бури мой кузов дробят на куски, Распадаются с треском усталые скрепы. Если в воды Европы я всё же войду, Ведь они мне покажутся лужей простою, — Я — бумажный кораблик, — со мной не в ладу Мальчик, полный печали, на корточках стоя. Заступитесь, о волны! Мне, в стольких морях Побывавшему, — мне, пролетавшему в тучах, — Плыть пристало ль сквозь флаги любительских яхт Иль под страшными взорами тюрем плавучих? 1871. Перевод: опубл. 1929 Мощно. Но тошнотворно местами.

в исполнении П Кашина - норм

Фильм 1995 года "Полное затмение" с Ди Каприо (Артюр Рембо).


Размещено через приложение ЯПлакалъ

Все любители иностранной поэзии идут лесом! Если они читают не в оригинале, то они читают не Рэмбо и Гёте, а Жуковского и Маршака.
Поэзия такая капризная знойная баба, которая растворена в языке, в его оборотах, метафорах, смыслах и аллитерациях. Она не даёт тому, кто её не понимает. В переводе им даёт другая, притворившаяся этой.
В том, что запостил ТС, нет никакого Рэмбо, тот писал другие слова, ставил другие ударения, даже размер отличается.
И да, я как литератор и поэт в этом точно секу.
Это сообщение отредактировал knight - 26 мар 2026 в 18:11

Цитата (knight @ 26.03.2026 - 18:09)

Все любители иностранной поэзии идут лесом! Если они читают не в оригинале, то они читают не Рэмбо и Гёте, а Жуковского и Маршака. Поэзия такая капризная знойная баба, которая растворена в языке, в его оборотах, метафорах, смыслах и аллитерациях. Она не даёт тому, кто её не понимает. В переводе им даёт другая, притворившаяся этой. В том, что запостил ТС, нет никакого Рэмбо, тот писал другие слова, ставил другие ударения, даже размер отличается. И да, я как литератор и поэт в этом точно секу.

По поводу Элиота и его переводов что скажете?

Цитата (knight @ 26.03.2026 - 23:09)

Все любители иностранной поэзии идут лесом! Если они читают не в оригинале, то они читают не Рэмбо и Гёте, а Жуковского и Маршака. Поэзия такая капризная знойная баба, которая растворена в языке, в его оборотах, метафорах, смыслах и аллитерациях. Она не даёт тому, кто её не понимает. В переводе им даёт другая, притворившаяся этой. В том, что запостил ТС, нет никакого Рэмбо, тот писал другие слова, ставил другие ударения, даже размер отличается. И да, я как литератор и поэт в этом точно секу.

И хули делать? Не читать иностранную поэзию? Учить японский? Да, для меня Бернс это Маршак, а Киплинг - Симонов. И хули?