Испортила

Сколько не давал себе клятв и обещаний Семён Васильевич – не нажираться, всё повторялось снова и снова. Стоит попасть на какую пьянку, или застолье – на утро голова, от излишних излияний. Душа от высказанного. Желудок от переедания и тошнота, от всего вышеперечисленного.

Вот и вчера. Выпил лишнего. Конечно, никто не заметил. Держаться Семён Васильевич умел. Домой – как штык, а там уже в хлам, но на кровать и спать. Похмеляться – не позволял себе до обеда. В обед – рюмку, грамм семьдесят или сто и хватит. Но ожидание этой рюмки – хуже некуда. Томится, мучается – но ждёт.
На работу собирался нарочито тщательно, заставляя свой организм не дёргаться и не искать повод остаться дома. Не торопясь побрился. Оделся аккуратно и чисто. Вышел на улицу. В метро старался ни на кого не дышать.

Мысли однако вертелись вокруг одного и того же. Он знал, что в холодильник стоит бутылка, а в ней грамм, эдак, сто холодной, пшеничной водочки. С тех пор, как в магазинах водку стало не купить – борьба «минерального» секретаря за трезвость, он часто мучился, не имея возможности даже в обед опохмелиться. Но тут – удача. Водка осталась и он, это точно знал.
Проверил перед уходом на работу. В бутылке, граммов сто – как раз для «опохмела». В переполненном вагоне, прислонясь к прохладному стеклу, с затёртой умышленно надписью «Не п ис о ться» ( что первоначально предполагало: «Не прислоняться») лбом, он не без удовольствия представлял. « Вернётся в три часа, а рабочий день сегодня короткий. Сядет за стол. Нальёт себе тарелку горячего вчерашнего борща. Намажет горбушку чёрного маслом, и нальёт полную стограммовую, гранёную стопку - холодной, тягучей водочки…»
- Вы выходите, гражданин?
- Простите. Да, да, да… - он слился с толпой работников канцелярско – столичного этноса, и поплыл в этой массе, продолжая мечтать о сладкой минуте.

На работе, всё делал автоматически. Отчёт – отдал секретарше. Статистику – в отдел. Телефон звонит – отвечал. Но думал об обеде: «…тягучей водочки. Выпьет всю сразу, но не залпом, а растягивая горечь, чтоб потом ярче впечатление от наплывающей теплоты и блаженства».
Назад – метро, подъезд, прихожая, ванная, тапочки, борщ. И вот она. Запотела. Наливал очень аккуратно – сейчас, без талонов не купить, а талоны давно - того, оприходовал. Так что осторожность – не лишнее. Прольёшь – не достать нигде.
Борщ дымится, масло мажется плохо – холодное. Ложечку сметаны в борщ, а взгляд на штофчик со спасительной влагой.

«Вот сейчас домажу. Подниму штоф. Не нюхая, выпью всю водку, и минуту не буду закусывать. Пусть разойдётся. Распределится по организму, отдаваясь приятной теплотой в животе, и приливом спокойствия на душе. И когда приятная знакомая волна блаженства наполнит организм, измученный ожиданием поправки - понюхаю чёрного, с маслицем хлебушка и стану закусывать блаженство, пахучим борщом, густо заправленным сметаной».

Он уже почти чувствовал вкус, как в кухню зашла жена. Галина Петровна. Толстая и не красивая, но давно… жена.
- Что это ты Сеня, за грязный стол уселся, дай протру.
И она берёт тряпку, и вытирает ею стол, и Семён Васильевич, как в замедленной съёмке, видит штоф, который задевает тряпка, и этот штофчик опрокидывается.

И вся водка разливается по столу, стекая и капая на пол. Ужас переполняет Семёна Васильевича. Ложка выпадает из рук. Глаза почти вылезают из орбит, а скривившийся в страшной гримасе ненависти рот орёт, опережая мысли своего хозяина:
- Сука! Всё испортила! Всю жизнь мне испортила ! Всю …испортила! – и, он плача, как младенец, встаёт из- за стола, и медленно уходит из кухни. Вот так, одним движением тряпки – жена взяла, да и испортила!


© Александр ДАВ.