Мне 100 лет

БУДЕМ ЖИТЬ!
Когда мне было пять или шесть лет я вдруг стал плохо засыпать. Жили мы тогда все вместе – мама, бабушка, папа и я – в одной общей комнате. Была еще вторая, большая комната, но буржуйку поставили в маленькой. Там и обитали. Топили буржуйку досками с развалки напротив, а растапливали листами из книг. Книги были иностранные, кажется французские. Бабушкины. И она плакала, вырывая страницу-другую.
- В общем, собирайтесь! Уже и вагоны готовят! – сказал папа. Он тогда служил в Мостострое. Был военным железнодорожником. Или невоенным. Но в форме ходил. Черной. С кантиками.
Мама заплакала.
- Мы только-только стали жить по-человечески... – начала бабушка, - хотя... У этих жить по-человечески нельзя!
- Куда? – спросила мама.
- Куда-то на Север. Говорят...
- Мы и тут замерзаем. А там...
- Если доедем. – успокоила бабушка.
Мне вдруг стало холодно-холодно, а потом сразу очень жарко. Жарко-жарко-жарко...
Проснулся, вернее, очнулся в больнице на Чичерина угол Осипова. Скарлатина...
Вернувшись из больницы, узнал, что папу уволили с работы.
А маму не уволили, и она работала лаборанткой в своем институте. Зарплата у мамы была четыреста пятьдесят рублей в месяц. Продавали вещи...

Знаете, что в мире самое вкусное: ломоть хлеба, чуть политого постным маслом и посыпанного сахаром-песком.
Папа не отходил от радио.
- Сталин болен! – только об этом говорили все вокруг.
- Доктор К...фа сказал, что это необратимо! – радовался он.
- К...фа – глазник! – умеряла его радость бабушка.
- Но врач! – спорил папа.
- Хоть в чем-то должно повезти! – шептала мама.
- Я что против? – это опять бабушка. – Готыню, Ты ж видишь, что за, очень-очень за!
Я не понимал, почему мои близкие не любят великого вождя. Но вопросов не задавал. И вообще помалкивал. В свои шесть лет я уже видел несколько раз, как людей уводят навсегда.
И слышал... Вот машина едет по улице. Тогда было совсем мало машин, а их машины, кажется, вообще все знали. Вот останавливается возле соседнего дома... А вот возле нашего. Шаги. Стук в окно дворника. Приглушенные голоса. Те немногие окна, что еще горели, гаснут. Снова шаги. Не наша парадная! Потом в одной из квартир снова зажигаются окна.... Приглушенный плач. Снова окончательные шаги...
- За что его? – спрашивала мама шепотом. Еще долго все в квартире говорили шепотом!
- Как всегда... – отвечал папа. Правда, один раз добавил:
- За длинный язык!
Потом наступило четвертое марта. Мамин день рождения. Но мы его не праздновали.
- Подождем праздновать! – решили мама с папой. – Еще пару дней...
А потом в детсаду нам объявили, что умер Сталин. И велели плакать. А воспитательница ходила и смотрела, кто не плачет. И записывала. И становилось страшно. И мы плакали еще сильней.
Очень чего-то помню папиного однокурсника Чистякова, который пришел к нам совсем пьяный и рыдал, сидя на папиной и маминой кровати.
- Как жить будем? Как будем жить?
- Хорошо будем жить! – ответил ему папа.
Чистяков сразу обиделся и ушел.
А мамин день рождения справляли восьмого марта. Это тогда тоже был праздник, но ненастоящий – без выходных и подарков. А у нас был настоящий. И еды на столе было много. И портвейн.
Гостей навалило...
Правда некоторые сразу ушли, когда папа после тоста за маму налил в стопку водку, сказал:
- За избавление! – и выпил, ни с кем не чокаясь.
Я многое еще помню...
Например, как папа ведет за шиворот по нашему коридору бывшего своего железнодорожного начальника, а тот – огромный и сильный – не сопротивляется, а мелко-мелко переставляет ногами и говорит одно и тоже:
- Прости! Прости!

© albir http://albir.livejournal.com/484589.html#cutid1

PS от меня: До чего же людей нужно было довести чтобы они записывали в ДЕТСКОМ САДУ ДЕТЕЙ, которые не плачут по усатому уроду.