Пятый элемент. Рассказы

Добро пожаловать в ленту рассказов «Пятый элемент». Эти рассказы были написаны авторами портала ЯПлакал специально для конкурса и нигде раньше не публиковались. Каждый рассказ состоит из пяти элементов, но главное, это, конечно… А вот и посмотрим, что главное! Поехали!

Голосование продлится до 21-00 мск 14 февраля. Проголосовать можно за три рассказа! Есть условие — голосовать нужно единожды. То есть если вы проголосуете за один, то спустя время отдать голос ещё за два других у вас не получится. Так работают алгоритмы. Учитывайте это и голосуйте сразу за три рассказа. Проголосовать можно только в ПК-версии (в браузере, в том числе с телефона).

1. Сила искусства
2. Шкатулка Врубеля
3. Княжна Тараканова
4. А-й
5. Сны
6. Любовь космического масштаба
7. Как написать шедевр
8. Эйфория
9. Капитан
10. День греха
11. Т(ри)
12. Яблочный пирог
13. Триангуляция
14. Происшествие в системе О5-25
15. Ночь тиха

Внеконкурс
Внек 1. Последний этаж
Внек 2. Так нельзя писать!


В ленте НЕ приветствуются:
— необоснованная, неконструктивная критика работ
— голословные обвинения конкурсантов, пользователей и оргкомитета в нарушении конкурсных правил
— обсуждение политической ситуации в стране и мире
— избыточное употребление нецензурных выражений
— высказывание догадок относительно авторства работ без разрешения орга
— призывы к голосованию за ту или иную работу
— личная переписка

Категорически запрещена накрутка голосов!

Условия конкурса. Сроки голосования могут быть изменены.

Это сообщение отредактировал Choke - 8.02.2026 - 12:51

1. Сила искусства

В пельменной на Народной было людно. Ланевский протирал салфеткой очки, которые запотели от дымящейся порции пельменей, когда к нему за столик вежливо напросился низенький лысоватый гражданин с извиняющимся лицом. «Заведение общественное – милости прошу», - пожал плечами Ланевский и привычным движением опрокинул себе в рот одну из трех заказанных рюмок водки. Гражданин улыбнулся и уселся на свободное место, поставив на столик поднос, где были несколько бутербродов с килькой и так же три рюмочки. Недолго думая, он повторил за Ланевским ритуал употребления водки, отправил в рот бутерброд и, подперев подбородок рукой, задумчиво уставился в стену.

- Нет, все-таки Есенин не современен… - проговорил незнакомый гражданин. – Нет духа времени, а так – ностальгия по прежним временам.
- Вы думаете? – Ланевский решил поддержать беседу, больше от скуки чем из вежливости. – Но ведь он затрагивает и революционные темы.
- Это вы о двадцати шести? – незнакомец, видя, что беседа завязывается, сменил позу и приветственно поднял рюмку.
- Не только, - возразил Ланевский, поднимая рюмку в ответ, - то же «Преображение»… Хотя, понимаю, о чем вы. Вам ближе Маяковский?
- Конечно! Тут вам и подача, и ритм, и экспрессия. Все свежо, все ново. Все угловато и прямолинейно, как штык революционного матроса. А Есенин, он ведь навсегда остался там, в грязи и лаптях… Теперь-то уж точно.
- Да… Как там было? «В этой жизни умирать не ново, но и жить, конечно, не новей.»
- Вот, вот! Для него ничего нового не осталось. Он сам как будто еще там, во мраке дореволюционной деревни! А Владимир Владимирович шагает прямо, в ногу со временем, и я уверен, будет радовать нас своим творчеством весь отпущенный ему срок.

Беседа продолжалась. Пельмени были съедены, пустые рюмки образовывали ровные ряды, формируя роты и батальоны, окружающие подбитые бронемашины надкушенных бутербродов. А разговор плавно перетекал от темы к теме, но все же, как вокруг стержня, вращался вокруг искусства. Незнакомец, несмотря на то, что оказался профессором химии, был очень сведущим в обсуждаемых вопросах. И то ли случайно, то ли благодаря употребляемой водке, разговор становился все менее конкретным, и все более философским.

- Художник ли, поэт ли – он должен понимать, чувствовать человека, для которого работает, - с жаром рассуждал лысоватый профессор.
- Увы, но до всех не достучишься. А если спускаться на уровень широких масс – потеряешь себя, – возражал Ланевский. – Ширпотреб получится!
- И тут вы правы. Абсолютно! – согласился собеседник, поднимаю рюмку. – Но тут в дело можем вступить мы – служители науки!
- И каким же образом?
- Если творец не может, без ущерба для себя, опускаться на уровень масс, нужно поднять уровень этих самых масс!
- А, вы о просвещении. Браво! Отличный вывод о пользе образования. Вам бы в наркомпросе работать.
- Вы не совсем верно меня поняли, товарищ. Да, образование, конечно, важно, но… Мы, химики, тоже можем внести свой вклад.

С этими словами лысоватый достал откуда-то из-под стола шкатулку и протянул её Ланевскому. Тот принял её, поставил на стол, сдвинув рюмки, и открыл. Внутри оказалась небольшая бутылочка, завинченная жестяной крышкой и наполненная прозрачной жидкостью.
- Вот наш вклад в народное просвещение! – хохотнул профессор. – Уникальный препарат. Моя гордость!
- Что это? – спросил Ланевский, достав бутылку из шкатулки и рассматривая бесцветное содержимое.
- Ну, не буду мучить вас формулой, она не влезет даже вот на эту салфетку, если писать убористо. А названия попроще, я, к сожалению, не придумал. Но суть – она вот в чем. Употребив, ну скажем, грамм пятьдесят этого препарата, вы, на какое-то время, станете гораздо более восприимчивы к пониманию искусства в любой его форме. Хотя, лучше всего должно работать на живописи – её язык гораздо более универсален. С помощью этого препарата мы сможем сделать творческую мысль ближе и понятнее для любого, даже малообразованного, гражданина.

- Это просто невероятно! – изумился Ланевский. – И как, препарат испытан?
- Нет, - вздохнул профессор. – То есть, на себе-то я его проверял, но вот для испытаний на широких массах пока не дошло. Знаете, согласования, проверки, бумажки с печатями. Эту страну погубит бюрократия!
- Но это ужасно! Эта штука нужна здесь и сейчас, немедленно! Миллионы прозябают во тьме невежества. Но нет ли побочных эффектов?
- Не выявлено. Можете попробовать, если хотите.

Ланевский с некоторой опаской взглянул на бутылочку, но, махнув рукой, отвинтил крышку, налил в первую попавшуюся рюмку и выпил. Рука автоматически потянулась к бутерброду, но замерла в нерешительности.
- Извольте! Еда никак не снижает действие, - успокоил Ланевского профессор.
Прошло минут пять, в течении которых Ланевский всеми силами пытался ощутить какой-либо эффект.
- Что-то я ничего не чувствую. Не сработало, значит?
- Что вы! Сработало, гарантированно. Просто окружающая обстановка не располагает. – Профессор взглянул на часы. – Вполне успеваем на трамвае в Третьяковку. Там и проверим.


Ланевский со своим новым знакомым оплатили по счёту, и, надев пальто и шляпы, вышли в вечернюю Москву. Путь до Третьяковки много времени не занял, но пришлось приложить некоторые усилия, чтобы вахтеры пропустили немного подвыпивших граждан. В итоге сыграл то ли интеллигентный их вид, то ли спокойная настойчивость целеустремленных людей, и вот они уже шагают по залам галереи.

Ланевский был удивлен. Поражен. Шокирован! Картины оживали перед ним, он будто погружался в созданные художниками миры, растворялся в них. Его обдавало морскими брызгами и опаляло зноем пустыни. Он вдыхал запах гари и пороха, слышал колокольный звон и шелест ветра в листве. Он чувствовал под ногами то гулкую булыжную мостовую, то раскисшую весеннюю дорогу. Постепенно он совершенно забыл, где находится.

Но вот новая картина. Ланевский остановился. Чувство покоя и внутренней гармонии вылилось на него, словно бочка воды. Бездонное небо, плывущие по нему облака, церковь на косогоре... Он стоял среди покосившихся деревянных крестов старого кладбища, и открывшаяся ему навстречу ширь неба была так велика, что взору не хватало сил объять её. Ланевский подался вперед, навстречу небу, но ощутил, что медленно падает назад, к земле, к крестам, к церкви… Сердце будто устало отбивать ритм, его удары стали реже и тише. Он лежал на траве под бесконечным небом, которое становилось будто-то ближе, но одновременно заволакивалось тенью и меркло, меркло, меркло…


«В целом, эксперимент подтвердил прежние выводы. Однако выявить причину летального исхода для гражданина Ланевского К.В. достоверно не представляется возможным. Вероятны побочные эффекты взаимодействия препарата с этиловым спиртом, либо со сложными жирами, содержащимися в рыбе семейства сельдевых. Необходимо поочередно исключить оба этих фактора, для чего считаю целесообразным продолжить натурные эксперименты.»

Профессор вытащил отпечатанный лист из машинки, пробежал глазами по написанному и вложил в пухлую папку на своем столе. Затем он аккуратно налил из реторты прозрачной жидкости в небольшую бутылочку, положил её в шкатулку и убрал в портфель. «Что ж, попробуем на этот раз в пивной», - сказал профессор себе под нос, надевая шляпу, – «Возможно, там кильку не подают…»

Автор использовал элементы:
1 элемент – Триллер
2 элемент – До свидания, мой друг, до свидания… (Есенин)
3 элемент – Над вечным покоем (Левитан)
4 элемент – Шкатулка
5 элемент – Водка

2. Шкатулка Врубеля

Как долго я её искал.
По всем барахолкам, аукционам, закоулкам интернета. У коллекционеров, да таких, которые тебя и на порог не пустят. У счастливых внучков, которые будут только рады избавиться от "хлама", полученного в наследство. Всё понапрасну.
Отчаявшись, я решил развеяться по Европам.

И вот, в один прекрасный во всех отношениях день, бродя по блошиному рынку Турина, я вроде заметил что-то знакомое, если не сказать, родное. Мой взор упал на штукенцию, так схожую с тем описанием, которое обнаружил в дневнике Врубеля. Оно отпечаталось в сознании настолько, что мне даже стало казаться – была ещё страничка, где во всех деталях художник изобразил то, что и распахнуло ему дверь в историю. Но нет, я прекрасно всё помню. Её не было. А вот образ собрался такой явственный, что порой и наяву ловил себя: вот она – среди тех витрин, среди этих развалов. А уж как часто в сновидениях мне являлся заветный кладезь. Вот только открыв его, я… просыпался. За миг до познания той тайны, которой обладал мой кумир.

В реальности этой шкатулки я не сомневался. Хотя все говорили, что это выдумка, а если художник и писал о ней, то в смысле метафорическом. Да и где эти черновики? Легенда. Ну вот тут они были правы. Записей не найти, хотя бы потому, что я выкрал их. И даже сжёг. Ведь что, если по воле обстоятельств, они достанутся недостойным? Нет, я не совершил святотатство. С моей феноменальной памятью я знаю каждую буковку, и даже с каким нажимом она была прочерчена на бумаге. При желании я смог бы восстановить дневник, вплоть до авторских завитков и помарок.

Ошибки быть не может.
Шкатулка была вытесана словно врубелевскими крупными мазками. Рубино-сапфировые пластины переливались так, будто возрадовались столь долгожданной встрече со мной.
Конечно это была она.
Продавец уловил моё нескрываемое влечение, так что о сбитии цены можно было позабыть. Да я сейчас не против и добавить сколько угодно, лишь бы заполучить то, что стало просто наваждением в последние годы. Лишь бы моя интуиция оказалась правдой.
Я начал расспрашивать владельца, насколько позволял мой безупречный итальянский.

Эта фамильная драгоценность была обретена в конце девятнадцатого века в Милане. Как она им попала в руки? Они и сами толком не знали. Ходило несколько историй в семье, что шкатулку точно также купили на местной распродаже. Но ему всегда нравилась версия, что её нашли в мастерской русских художников, когда те покинули Италию.
Неважно. Всё сходится.

Делаешь вид, что она тебе дорога? Ну да, ну да. А открыть так и не смогли. Хотя вот это, как раз, и неудивительно.
Да заплачу я тебе сколько запросишь.
Турмалины с лазуритами. Эх, ведал бы ты истинную ценность этих кристаллов. Не говоря уже о том, какое величие открывается за ними. Разумеется, знать такое ему было ни к чему.
Несмотря на волнение, я всё же смог сдержаться и даже подыграть этому наивному невеже.
В итоге он получил наверно в несколько раз больше, чем планировал. Все довольны.
Он наконец продал безделушку, которая пылилась столькие годы. А я…

Предвкушение было так сильно, что я решил не возвращаться, а совершить таинство прямо здесь, на фоне величественных альпийских пейзажей; благо в домике, который снял, из окон был именно такой вид, и, главное, никто не потревожит меня.
Вот и комната, которая на время стала мастерской. Да, я тоже творец.
Правда мои полотна пока не лучше, чем у одного художника из соседней страны. Но ведь неплохо он рисовал, неплохо. Нельзя переносить отношение к личности на его творчество. Надо быть объективным.
Мольберт вблизи окна с набросками. Бросаю критичный взор после освежающей прогулки.
И где же тут есть индивидуальность? Я просто ремесленник. Как будто по-прежнему нахожусь в классе изобразительных искусств.
Ничего, сегодня, сейчас – всё изменится! Теперь за мной будут бегать, чтоб упросить вернуться в академию. Возможно я и удосужу их своим почётным членством. Если организуют выставку в её лоне. Персональную выставку!


Надо обставить ритуал подобающе.
А что может быть лучшим пьедесталом для вожделенной цели, чем мольберт?
Поставив шкатулку на поперечную перекладину, я отхожу на несколько шагов.
На фоне мазков моих водружено то, что сотворил сам Врубель.
Теперь насладиться каждой деталью. Присаживаюсь на корточки, да нет, что там – на колени.
Проводить пальцами по граням, к которым прикасался… Прикосновение к вечности...

В чём секрет?
Они-то и не могли его обнаружить. Для этого надо быть на одной волне с бесконечным…
Ничего не происходило.
Нет, я же не такой, как все. Я досконально изучил твоё творчество, каждый штрих. Я понял тебя…
Синее сошлось с красным. Щёлк.
Крышка двинулась чуть вверх. О!
Растянуть удовольствие. Как можно медленнее приподнимать её. Надеюсь, я не проснусь.

Пусто!
Внутри была пустота.
– А чего ты ожидал?
Прозвучало бесстрастно за спиной.
Посреди комнаты стоял мускулистый юноша в лазоревых штанах и с голым торсом. Копна его всклокоченных волос как будто жила своей жизнью.
Кого же он напоминает?
– Вы натурщик? Как вы сюда…
Я всё понял. Этот печальный взгляд не спутать ни с кем.

Наваждение во плоти. От которого не мог оторвать глаз.
Свершилось то, к чему я шёл все эти годы. А они не верили мне. Выгнали…
Пауза затянулась. Демон иронично ухмыльнулся.
И я выпалил:
– Дай то, что ты дал ему!
– Ты хочешь рисовать как Врубель?
– Хотя бы как он.
– И в чём тогда будет твоя уникальность?
– Тогда лучше!
Демон глянул с презрительным восторгом.
– Лучше, чем Врубель? Ха-ха…
– Просто дай мне мой стиль. Как ты дал его Врубелю.
– Глупец! Наивный невежа. Ты так и не понял, что… и неудивительно.
Он подошёл к окну, облокотился ладонями на раму.
– Я просто показывал ему миры. А то, как отображал их на своём холсте он, в этом был только его талант. Индивидуальность. Понимаешь, наконец? Его…
Демон опустил одну руку и полуобернулся ко мне.
– Нарисуй меня!

Мне позирует тот, кто сделал великим самого Врубеля. Не упустить свой шанс…
Я стану таким же знаменитым.
Нет! Я превзойду Врубеля!
Так…сюда…смешать…больше…рубина…мазков…убрать…гратуар…отчаянье…нет…ещё мазок…на грудь…
Нееет!!!

– У меня ничего не выходит… Покажи…
– Что?
– Покажи мне эти миры!!!


><><><><><><><><><><><><><><


На полу лежал худой мужчина в одних только голубых штанах. Раскинувшись на спине, он с кем-то продолжал разговаривать. Уже беззвучно. Торс его измалёван всеми красками. Особенно красными. Испещрено было всё тело этими мазками. Красными.
Кисти разбросаны вокруг. Они торчали даже в растрёпанных, таких же измазанных волосах, как будто художник пытался проникнуть в голову ими себе.
Представшая картина напоминала бы перфоманс очередного акциониста, если не глядеть в эти распахнутые глаза, которые ни на что не реагировали, а только смотрели куда-то ввысь…

Автор использовал элементы:

Первый элемент – Ужасы
Второй элемент – До свиданья, друг мой, до свиданья...
Третий элемент – Демон сидящий
Четвертый элемент – Шкатулка
Пятый элемент – Тщеславие>Зависть>Наваждение>Одержимость>Безумие

3. Княжна Тараканова


Покидать свою картину в Третьяковской галерее разрешалось не чаще, чем раз в сто лет. Княжна Тараканова всё как-то не осмеливалась, хотя все соседи по залу своей возможностью давно воспользовались. Так и простояла сто шестьдесят лет с задранной головой, прижавшись спиной к стене. Спина, надо сказать, уже лет через двадцать начала ныть так, что хоть вешайся, поэтому княжна частенько поминала Флавицкого недобрым словом. Можно же было изобразить её в спокойной позе, скажем, за столом, как Девочку с персиками или, еще лучше, лёжа, как Турчанку? Но спасибо, что хоть не в срамном виде. Приведись ей, как кустодиевской Красавице, сверкать персями на публику, она бы этого не пережила.

Екатерина Вторая говорила, что прогуляться снова по Москве было очень интересно, а Царевна-лягушка вообще вернулась другим человеком: часами могла говорить о каких-то «точках роста», «духовных практиках» и стала называть себя непонятным словом «софт-гёрл».

- Княжна, надо выходить из зоны комфорта! - громким шепотом увещевала она подругу по несчастью ночами, когда посетители не могли её услышать.

Та лишь вздыхала и закатывала глаза.

И вот наступил июнь две тысячи двадцать пятого года. Вечером в пятницу, когда в зале погас свет, княжна Тараканова оглядела свою мрачную темницу, изученную за эти годы до последней соломинки на полу, и поняла: сегодня или никогда. Придерживая подол платья и цепляясь за раму, она аккуратно сползла на пол и бесшумно проследовала к выходу. Пожилой охранник взглянул на неё, отложив кроссворд, и строго предупредил:

- Тараканова! К шести утра чтобы была тут как штык! И не разговаривать там ни с кем!

Княжна молча кивнула и толкнула тяжёлую дверь.

Ночная Москва была не просто красива - она была великолепна. Горели сотни огней, переливались яркими цветами затейливые вывески, пролетали мимо серебристые автомобили, прогуливались люди в странных, необычных нарядах. В воздухе пахло городом, листвой, парфюмом, летней свежестью и чем-то вкусным, сладковатым. Княжна Тараканова застыла ненадолго, разглядывая «Президент-отель». Какая-то женщина рядом с ней схватила за руку дочку:

- Машенька, отойди, не мешай, видишь, тётя сейчас тик-ток снимать будет. Вон как вырядилась.

Что и почему нужно с себя снимать, княжна не поняла. Боязливо отодвинувшись от женщины, она направилась в сторону Большой Якиманки. Но почти сразу дорогу ей преградил худощавый юноша в широких шароварах с непонятной штукой в руках, которую он мало не сунул ей в лицо:

- Девушка, ответьте на пару вопросов для канала «Бренды и тренды». Нас сейчас смотрят полмиллиона моих подписчиков. Скажите, что на вас сейчас надето? Мне кажется, это вечернее платье из последней коллекции Дины Мелвани, я угадал? У Вас сегодня какой-то особенный день?

Княжна некоторое время молчала. Ей показалась неприличной навязчивость юноши, но баронесса Икскуль фон Гильденбандт предупреждала, что нравы современной России сильно поменялись. Юноша явно ждал ответа, и она проговорила с неохотой:

- Сегодня я вышла из заключения.

Парень расхохотался:
- Отличный повод принарядиться! И во сколько Вам обошлось это стилизованное панье? Давайте определим, насколько дорогой это лук!

«От меня пахнет луком!» - с ужасом подумала княжна Тараканова и в порыве стыда кинулась прочь, закрыв лицо ладонями. Ноги сами привели её к подземному переходу. Спустившись внутрь, она услышала звуки музыки и негромкое пение, а чуть позже заметила молодого мужчину с гитарой в чёрном кожаном камзоле. Звенели струны под крепкими, загорелыми пальцами, оглашали переход странные слова:

«По несчастью или к счастью,
Истина проста:
Никогда не возвращайся
В прежние места.
Даже если пепелище
Выглядит вполне,
Не найти того, что ищем,
Ни тебе, ни мне...»

Княжна заслушалась. Люди проходили мимо, не обращая на мужчину внимания. Она же стояла, стояла, чувствуя, как врезается в память каждая фраза. «Никогда не возвращайся...» - роскошь, доступная лишь настоящему человеку. Ей же к утру предстоит вернуться в свою картину.

- Закурить не найдётся? - вдруг обратился к ней мужчина, и она вдруг осознала, что и не заметила, как он закончил петь. Княжна не ответила.

- Не куришь? Это правильно. Я вот бросаю, даже сигарет с собой не ношу, но тянет, зараза... Ты из ролевиков что ли? У вас тут сбор или что? - не дождавшись ответа, мужчина улыбнулся: - А ты неразговорчива. Пошли в кафе, а? Кофейком тебя угощу. Только гитару сейчас в футляр уберу. Пошли-пошли, не тушуйся. Я Андрей, если что.

Княжна растерянно проследовала за ним. Они зашли в «Шоколадницу» и Андрей решительно повёл её к одному из столиков.

- Ты что будешь: латте, капучино? Взять тебе блинчиков или салат какой?

- Можно мне... чаю?

- О, а я уже испугался, что ты немая! Ты извини, что я так тебя выдернул ни с того ни с сего. Просто мне показалось, что ты единственная никуда не торопишься. Всем есть куда торопиться тут, а ты словно застыла, как на картине.

Княжна вздрогнула. Откуда он знает?

- Такое ощущение, что я тебя где-то видел. Ты не училась в Бауманке, нет? Хм... А на Грушенский фестиваль не ездишь? Тоже нет? Тогда не знаю, что и думать. Может, мы были возлюбленными в прошлой жизни?

Она впервые за сто шестьдесят лет улыбнулась. Андрей пришёл в неописуемый восторг:

- Тебе надо улыбаться чаще. У тебя улыбка красивая, ты словно светишься вся, когда улыбаешься.

Принесли чай и кофе. Они посидели в кафе, потом пошли гулять по ночной Москве и шли так, словно времени не существовало. А может, так и было? Андрей что-то рассказывал, шутил, задавал вопросы. Княжна, понимавшая меньше половины, почти все время молчала. Но в какой-то момент...

- Который час?

Андрей посмотрел на часы.

- Ого, полшестого! Тебе пора? Я провожу.

Княжна покачала головой.

- Нет.

- Ну хоть имя своё скажи!

- Елизавета...

- Елизавета... А дальше? Я к тебе в ВК добавлюсь в друзья!.

- Тараканова.

- Не подходит тебе эта фамилия, Лиз. Выходи за меня замуж и бери мою. Будешь Елизавета Лебедева.

Она снова улыбнулась.

- Прощай, Андрей.

- Что значит «прощай?». Мы разве больше не увидимся?

Княжна снова покачала головой и, развернувшись, зашагала туда, где впереди маячило здание картинной галереи.

- Я приглашаю тебя в Третьяковку! Завтра, в пять! Найду тебя там! - крикнул ей в спину Андрей.

* * *


Сентябрьское утро выдалось туманным. Пожилой охранник был, как обычно, на своём месте. Он налил себе кефира, развернул газету с кроссвордом, и его взгляд наткнулся на заметку на второй странице:

«Чудовищный вандализм: в воскресенье ночью неизвестный проник в один из залов Третьяковской галереи и испортил гениальное полотно живописца Флавицкого «Княжна Тараканова», пририсовав в центре картины мужчину в байкерской косухе и джинсах, преклоняющего колено перед юной княжной словно в попытке сделать ей предложение. Пока неясно, как злоумышленнику удалось так долго оставаться незамеченным, ведь мужчина прорисован очень детально, что потребовало бы нескольких часов пребывания в зале с работающими видеокамерами. Эксперты говорят, что невозможно восстановить шедевр, не повредив его. Теперь картина непоправимо изуродована и будет отправлена в хранилище. Следственные органы проводят проверку...»

Охранник перелистнул страницу и сердито пробормотал себе под нос:

- Ох, Тараканова-Тараканова!..

Автор использовал элементы:
1. Попаданцы
2. По несчастью или к счастью… (Шпаликов)
3. Княжна Тараканова (Флавицкий)
4. Часы
5. Всесильная любовь

4. А-й

Запорошенные ресницы, слезоточивая резь в глазах. Задранный воротник не защищал лица, в которое ветер неутомимо швырял охапки слипшихся снежинок. Вьюга охватила город нескончаемым крутящимся белым шлейфом, подсвеченным молочным сиянием фонарей.

… А как следователь хищно встрепенулся на фразу, что я машинально пробормотал себе под нос!
- Слава мог убить? Что о нем знаете? – вылетало из его рта бронебойной очередью понукающих слов. Я то думаю, что Слава тут не причем. Так и говорю. Да и, на самом деле, имени этого я не произносил. Ему послышалось. Впрочем, вот в этом я его убеждать не стал – и так ощущаю себя, словно хожу под дамокловым мечом, ведь от свидетеля до подозреваемого тут расстояние меньше, чем толщина волоска. От этих следователей чего угодно можно ожидать. А что: угораздило меня жить в одном подъезде, к тому же на соседнем этаже. Им и того будет достаточно. И в гостях я там бывал, как-то. Потому и отпечатки пальцев там кое-где мои имеются. Уверен – если бы я обнаружил труп, то этого хватило бы, чтобы сделать меня главным подозреваемым/

Как же неуютно здесь находиться! Человек с серым, словно осыпанным пеплом, лицом – плотно сомкнутые складки черт и клювообразный, словно у хищной птицы, нос. И голос у него - то наигранно дружелюбный, то в один миг становящийся жестко-настойчивым. И блеск глаз – очень неприятный. И к словам цепляется. А вокруг - унылая обстановка старого казенного кабинета: потертая зеленовато-грязная краска на стенах, блекло-бежевый, с темными штрихами, словно по нему сапогами ерзали, потолок, обшарпанные стол и шкаф неразборчивого окраса, тертый-перетертый, с прорехами, линолеум на полу, крашенный шаровой краской сейф в углу. Как можно долго в такой обстановке? Ума не приложу.

Снег лип на ботинки, прохватывал сыростью брючины джинс.
Я же сказал ему, как меня шокировала смерть Ланы, не забыл? Что поверить не мог, что такое с ней случилось?
Наверное, он был разочарован, что я так мало знал о ее жизни. Но о себе она рассказывала мало. Я даже не знал имени того парня, что однажды подвез ее до подъезда, пока следователь не назвал его, показав его фотографию. А вот того Сергея Николаевича я встречал в подъезде несколько раз. Она сказала, что это старый знакомый ее семьи, присматривает за ней в Москве. Солидный мужчина, кто бы мог подумать. Не мог объяснить, как же его угораздило. Глупо было сбегать – он же попал на камеру подъезд, когда заходил. Непонятно, когда сбежал - глазок камеры оказался позже заклеен. На что надеялся? Думал, что поверят его россказням, что мол нашел труп, испугался, потому даже не вызвал полицию, а как пришел в себя, рванул прочь?

Вообще этот следователь – довольно недалекий человек. Когда я пытался объяснить, какие отношения нас с Миланой связывали, он временами смотрел на меня так, словно я инопланетянин. Наверное, потому я не стал делиться всем. Он все равно не сумел бы понять.

Она была очень симпатичной, с прекрасной фигуркой. Но гораздо важнее был ее любознательный, живой характер. Нет, я не мог бы назвать ее в полной мере интеллектуально развитой. Но в ней чувствовался, как мне казалось, неподдельный интерес к новому для себя. И даже, не побоюсь этих слов, высоким материям, увлечение которыми поднимает нас над окутывающим наши жизни тусклым туманом обыденности. Редкое нынче влечение для девушки ее наружности и темперамента. Хотя отношения между нами сложились доверительные – например, иногда она меня просила в свое отсутствие оказать ей мелкие услуги, с компьютером, или продукты занести и в холодильник положить. На такой случай ключ оставался припрятанным в электрическом щитке. Кстати, даже жили мы в квартирах, между собой связанных дружбой их хозяек. Я – в бабушкиной, доставшейся мне по наследству, а она - снимала квартиру этажом выше, в которой жила закадычная подружка моей бабушки.

Я тогда почувствовал, как прорастает в ней увлечение и заинтересованность во мне. Слишком спешно, как по мне – эти чувства были малоосмысленны, слишком слепы, чтобы быть полноценными. И, помнится, я намеренно сбивал темп нашего сближения. - по моему твердому убеждению, секс может идти только рука об руку с подлинным эмоциональным сближением, душевным и мысленным доверием, чтобы быть гармоничными и уникальными. И потому мы успели лишь дважды заняться любовью, прежде чем… Не хочется произносить эти слова.
Да, я многое ставил на наши отношения, это правда, и как же мало из этого исполнилось.

И тут мне вспомнился ярко тот день.
Утром она позвонила, попросила установить на ноут одну программульку. Самой ее дома не было. Уже у себя впал в оцепенение. Уже в сумерках рванул на улицу, прогуляться. По дороге заглянул на минутку к приятелю. Там вспомнил, что забыл дома блокнот, с которым мне сегодня было просто необходимо поделиться мыслями. А тут уже и стемнело.

Издалека заметил, как от подъезда сдуло стайку мальчишек. Одно из окон ее квартиры светилось. Вернулась. Подойдя, заметил, что окошко видеокамеры залеплено снегом. Балуются. Дом у нас добротный, но старенький. Сталинка. А камера – единственная, снаружи. Зашел, а потом, задумавшись, остановился и изнутри вытянул руку в перчатке – стряхнуть снег с ее глазка. В подъезде никого не встретил. Это я потом уже сообразил, что никто не сможет ручаться, что я возвращался в тот час. И тут в голове вспыхнул план. Чистая авантюра. Все произошло словно само собой.
Удивительно, как же все сошлось, и меня никто не увидел. А ведь было то на тоненького.

Уже потом, как я снова собрался выйти из квартиры, услышал, как лязгнули жалюзи из косых железных полосок, и лифт, загудев, двинулся вверх в открытой шахте, обтянутой металлической сеткой. Остановился этажом выше. Шаги, звук открываемой двери. Теперь знаю, кто это был. Разминулись на считанные минуты. Снова повезло.

На пальце перчатки – небольшой кружок непрозрачной бумаги, в другой руке – тюбик клея.
В моем рюкзаке в свертке покоились ее ноутбук, нож, дубликат ключа от ее квартиры, рубашка с испачканным рукавом. От них нужно было избавиться.
В памяти всплыло: «Словом можно убить, словом можно спасти».

Утром она оставила ноут включенным. На нижней панели - свернутое окно Ворда. Из любопытства щелкнул по нему.
Какие-то сокращения, С-а, В. Н. и еще несколько, с короткими описаниями. Тут ему попался на глаза А-й.

«Очень милый и трогательный. Но занудный. Доверчивый, достаточно просто показать, что тебе страшно интересно, что он там вещает. Горе от ума. На стене – копия картины, «Демон» Врубеля. Да, он немного похож на этого демона лицом, но он же смотрит на нее как в зеркало, воображает себя таким вот гордым, возвышенным духом (это не я – это его слова). Думает, что я в него влопалась, но скрываю, и что это я мечтаю к нему в постель запрыгнуть, смешной. Ну, не выдержала пару раз страшно жалобного взгляда. Хватит, секс едва на троечку. Бесперспективен, но полезен по мелочам».
Внизу приписка: «пора завязывать с экспериментами. В.Н. готов развестись, уверяет, что с женой уже решил этот вопрос».

Внутри нестерпимо обугливается, распадается свернутыми ошметками.
А-й – это я. Андрей.

Надо забыть. Совсем. Когда это вдруг полыхнуло в голове во время допроса, то губы словно сами пролепетали невпопад – «словом можно убить».
Снова повезло - следователь не сумел толком разобрать моего бормотания.

Автор использовал элементы:

1. Триллер
2. Словом можно убить, словом можно спасти… (Шефнер)
3. Демон сидящий (Врубель)
4. Нож
5. Зима

5. Сны


- Ты знаешь, Шура, такая оказия со мной… Не знаю, как и сказать, снятся сны.
- Ну они всем снятся.
- Да ты не понимаешь… Такое чувство щемящее, как будто это все со мной на самом деле происходит.

Они сидели на кухне, нехитрая снедь, колбаса кружочками нарезанная, хлеб черствый, бутылка коньяка. Водку Лёша не любил, не сложились у них отношения.

Кухня была неуютная, старые обои и старая желтая от времени репродукция картины И. Левитана «Над вечным покоем». Чайник на плите создавал некий элемент домашнего очага, но с огромной натяжкой.

- У тебя курить можно?
- Кури, Шура, - и Лёша, потянувшись с табуретки открыл форточку, благо руки длинные, а кухня маленькая.

Они помолчали. Лёша, хмыкнув, разлил коньяк по стаканам. Он жил один в старой квартире своих родителей, жена ушла так давно, что Лёша даже забыл, как она выглядит. Размытое что-то, лицо, как белый мазок на стене.

- Шурик, сколько лет я тебя не видел?
- Та до фига, почти пятнадцать, нет, погоди… двадцать!
- На выпускном в двухтысячном виделись.
- Да-да, точно!

Они чокнулись «камушками». Это у них такой обычай был ещё с юности, зажимаешь стакан сверху ладонью и чокаешься, он тогда не звенит, а глухо стукает, как камень.

Лёша перебрался обратно в свой маленький город. К пятидесяти он понял, что бежать в большом городе он устал. Да и не хотел никогда, как он сейчас понял. После смерти отца он так и остался в старой родительской квартирке. Он не чувствовал себя здесь дома, но ехать обратно он уже не хотел.

Чайник засвистел, и Лёша поднялся с табуретки. Открыв кухонный шкафчик, он достал старую жестяную банку в красный горошек. В таких мама хранила чай, крупы, сахар и что-то еще. Лёша помнил, как мама радовалась, когда купила их в магазине «1000 мелочей». Эти тысячи мелочей, эти вилки, ложки, кухонные ножи, старый штопор и консервный нож, жестяные формы для выпечки, все эти тысячи мелочей, когда-то купленные ещё в той стране, которой уже нет, но всё это до сих пор есть. На стене в кухне висели старые часы, но они стояли. Артефакты из прошлого.

Лёша достал старый фарфоровый заварочный чайник, ополоснул его кипятком и щедро сыпанул туда заварки.

Из окна было видно заходившее солнце, которое красным блином уже зависло над заводскими трубами на западе.

- Так что там со снами? – помешивая ложечкой сахар, спросил Шурик.
- Со снами? Да мне всегда что-то странное снится, еще с детства. Не придавал этому значения никогда, но помнишь, в лет двадцать я заболел дизентерией?
- Конечно.
- И я помню. Помню, как ты смотрел за мной. Никто не смотрел, жена тогда беременная была, и я её отправил к родителям. Мы тогда ещё здесь жили, и ты приехал и смотрел за мной. Водичка, лекарства. Я помню, Шур.
- Я обещал твоей жене присмотреть за тобой.
- Да не гони, а? Я же знаю с детства, как ты боишься простуд, болезней, как ты моешь руки тщательно намыливая каждый палец.
- Так, а сны здесь при чём?
- Погоди, я тогда заболел дизентерией, ну потом меня в инфекционку положили. Ужасное место.

Лёша опустил голову и стал похож на большого грустного грифа. Шура не перебивал его и смотрел на лысую голову старого друга. Он всё помнил очень хорошо, как он, превозмогал свой страх перед непонятной болячкой друга, когда тот орал от резей в животе и ходил кровавым поносом. Но он не мог его оставить, кем бы он был после этого? Никакая жена Лёшика его не просила, она убежала из квартиры, как только у Лёши поднялась температура.

- Так, а что со снами, амиго? Кстати, мы чай пьём, а коньяк уже нет?
- Кто сказал? – и Лёша бодро разлил по стаканчикам.
- Так вот, незадолго до моего заболевания. Ну буквально за день или два, не помню точно, но мне приснился сон. Мне приснилось, что я сижу в тюрьме, на зоне, понимаешь. Вот эти шконки двухярусные, тяжелый дух, серое такое всё, сумрак, состояние пакостное на душе. И ты там тоже сидишь, вместе со мной. Я на шконке своей, состояние пакостное, полное ощущение тоски. Такая, понимаешь, тоска, что рвётся сердце на части, на душе такой камень, что ты дышишь так, как будто тебе гирю в тридцать шесть килограммов на грудь положили.
- Знаю, сонный паралич.
- Да какой нахуй паралич! – ругнулся Лёша. Всё другое. Ясность настолько была ощутимая, что я был там понимаешь? Запахи, звуки, тени множества тел, робы чёрные, кислый запах кирзовых сапог и вонючих ног.
- Так и что? – Шурик закурил ещё одну сигарету.
- И дальше ты пришёл говоришь, что у меня проблемы с паханом, что мне бы надо подружиться с ним, быть с ним повежливей что ли. А я там, во сне, понимаю, что мне капец, что я не подружусь с паханом.
- Ну? К чему тут дизентерия твоя? Сон вот этот. К чему ведёшь-то?
- А то, мой друг. Когда я лежал в больничке, в этой сраной инфекционке, мне докторица сказала, что у меня тип дизентерии под названием «зона». Ну я потом прочитал, что она называется Зонне. Но тогда я услышал «зона». Но не суть. Меня во сне предупредили, что заболею, понимаешь? Ты подружился с паханом, а я нет, ты не заболел, а я заболел. Пахан этот в зоне – дизентерия Зонне. Так вот с тех пор, с тех самых пор, я понял, что мне надо внимательно относиться к своим сновидениям.

Шурик вздохнул. Они снова помолчали, чокнулись «камушками». Красный блин уже почти скрылся за завод.

- Всё время снилось, Шурик, ну до приезда сюда правда, такие сны тягучие. Всё в таком сыром тумане, какие-то люди чужие, всё какие-то постели с несвежим бельём, неуютно, не убрано. Как будто живу не у себя, не в своём доме, такой мрак, такая тоска и отчаяние, брат. Я такие сны называл своим личным адом. А сейчас я так живу, вот та же картинка, в аду, - и Лёша рукой показал вокруг.
- Тебе бы отдохнуть, брат. Ты совершенно загнался.
- Да погоди ты! – Лёша вдруг прикрикнул на друга. А сейчас, слышишь, мне снятся такие яркие, цветные, такие красивые и спокойные сны. Как будто я на груди у любимой женщины сплю или ветер теплый, и такой запах душистый, травы что ли, горькой. Полынь? Ну может быть и полынь, я не разбираюсь в травах. И я, брат, абсолютно счастлив в этом сне, понимаешь?! Теперь, когда моя жизнь стала адом, я счастлив во сне. И Лёша на минуту отвернулся от друга потому, что ему вдруг стало очень горько.

- Лёш, так ты умер, - и Шурик, допивая чай поставил чашку на кухонный стол.
- Как умер? В смысле? – Лёша осекся.
- Да так, ты просто заснул и не проснулся.
- Ты что такое… говоришь…
- Вот так, брат. И я давно умер, ты разве не помнишь?

И Лёша вспомнил, что отец тогда звонил ему и говорил, что Шурик умер от инфаркта и звал его приехать на похороны, но его тогда то ли с работы не отпустили, то ли он сам не смог или не захотел.

- Вот эти часы на стене показывают время твоей смерти, друг, потому они и стоят. Но ты не переживай, ты здесь ненадолго. Мы все здесь ненадолго, как в жизни, так и в смерти.

Автор использовал элементы:
1. Ужасы
2. До свиданья, друг мой, до свиданья… (С. Есенин)
3. Над вечным покоем (И. Левитан)
4. Часы
5. Дружба

6. Любовь космического масштаба

Капсула дрейфовала в океане открытого космоса второй месяц. Алексей достал из ящика на кухне последний синтетический обед.
- Будьте прокляты, самарские кулибины, кто ставит бракованные двигатели в эти капсулы! Где ваша совесть? У вас тыща лет была, а делать нормальные движки так и не научились!
С этими словами он ударил кулаком по столу.

Научно-исследовательское судно Шквал развалилось на части при приближении к звезде, и теперь сверкало грудой обломков вдалеке. Все восемь членов экипажа оперативно спаслись, попрыгав в индивидуальные спасательные капсулы, и капсула Алексея дёрнулась, было, в прыжке по направлению от корабля, однако плазменный двигатель тут же заглох и, несмотря на все попытки, больше не заводился.

Алексей прильнул к иллюминатору. Передатчик молчал. В дальние уголки космоса, куда отправили экспедицию для исследования новых звёзд, никакая связь не добивала, да и не могла добить. «То ли координаты не могут определить, то ли...», - Алексей, размышляя, бубнил себе под нос:

- Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,
И звезда с звездою говорит...

Дико хотелось есть. В попытке отвлечься от накатывающих негативных предположений, он продолжил:

- В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в сиянье голубом...

«Земля...» - подумал он. - «А ведь я предупреждал, что у звезды необычная гравитация!» Он вспомнил слова начальника экспедиции - профессора: «- Нет, нет, это реликтовое излучение влияет на показания...»
«Дебил, хоть и с бородой! - Алексей хотел снова стукнуть по столу, но сил уже не оставалось. - «Я показывал расчёты при всей команде! И свидетели есть. Вот бы вернуться, я бы размазал всю твою карьеру, как сейчас размазываются обломки нашего Шквала в гравитационном поле злосчастной звезды!»

Прервав размышления, он распечатал липкую массу. Вся остальная еда давно закончилась. Запас капсулы рассчитан всего на неделю, с учётом короткого прыжка до Земли.

От одиночества в космосе спасала пухлая книжка, которую Ксюша подарила ему на первом свидании. Алексей, как память, как талисман, брал её во все свои экспедиции. Видя это, Ксюша только улыбалась. Стажёр в бессчётный раз взглянул на обложку: «М. Ю. Лермонтов. Избранное.» И подпись: «Красавчику на долгую память от Ксении».

Смогут ли его вообще найти? Корабль, который отправился к звезде, был уникальным. Гордость страны! И тот не уберегли.

«Наверное, грустит. Может, всплакнёт, конечно. Попытается расспросить спасшихся членов экипажа. Но что она сможет сделать?» - Подумал он. - «Нет ни корабля, способного преодолеть перегрузки, ни бюджета, наверное, на такой случай. Хвалёные космические технологии Самары-Космос... А Ксюша, хоть и смелая, но всего лишь лаборант...»

Стажёр пытался экономить еду, однако это приводило к потере сил. Последнюю порцию удалось растянуть на четыре дня.



Алексей боролся с затягивающей, разрастающейся в его сознании от нехватки пищи, мглой. Спать хотелось постоянно, но сон не приходил. Только эта муть.

Стажёр снова погрузился в дрёму. То и дело ему казалось, что в иллюминаторе что-то блестит, помимо обломков корабля, но, поняв, что это видение, Алексей снова прикрывал глаза.

- Критическая температура. Недостаточно энергии для обогрева жилой зоны!
«Всё, и аккумулятор подыхает.» В голове возникали образы близких. Вот девушка его обнимает. Вот друзья поздравляют с получением диплома.

- Как я тебя одного отпущу? - вдруг ясно услышал он. Ксюша гладила его по голове. - А что если ты там проголодаешься? - она хитро улыбалась.
Алексей встрепенулся, помотал головой, чтобы проснуться. Затем снова откинулся на подушку. Отличать реальность от снов становилось всё сложнее.

Стены медленно, но неуклонно покрывались инеем. Алексей завернулся в два одеяла из такой же, как и подушка, металлизированной ткани и снова лёг в постель. «Сколько, там, человек может продержаться без еды? Две недели? Вот сейчас и проверим...»

В иллюминаторе ему почудился очередной отблеск, но Алексей даже не повернул головы. Перед закрытыми глазами отчётливо отобразилась картина, из Третьяковки, в которую его постоянно таскала Ксюша, где матрос на шлюпке увидел радугу над обломками тонущего корабля. «Айвазовский» - он вспомнил имя художника перед тем, как снова провалиться в привычное забытие.

Передатчик зашипел, но снова отключился. «Скорее всего, помехи. Или опять показалось» Стажёр снова сомкнул веки, однако решил ещё раз взглянуть в иллюминатор. Вдалеке, между ним и обломками корабля, радужным светом сиял пространственный провал для космических прыжков. Не поверив своим глазам, Алексей вскочил и прильнул к стеклу.

Передатчик снова включился:
- Лёша, Лёшенька, ты там? - послышался женский голос, - Надеюсь, ты жив. У нас всего десять минут! Иду на стыковку...
Голос прервал автоматический сигнал аварийной связи:
- ... вызывает спасательную капсулу номер семь. Есть ли выжившие, какие показатели здоровья, состояние судна?

Кутаясь в одеяло, Алексей, спотыкаясь и натыкаясь на углы металлической мебели, поспешил к передатчику:
- Да, это капсула семь! Я живой! Ксюша, это ты? Как ты сюда попала?
- ... статус подтверждён.
- Да заткнись ты! - голос Ксюши перебил металлического диктора. И вообще, освободи кресло! -послышался скрип перегрузочного кресла, в которое садится человек. Лёша, я потом всё объясню, скорей перебирайся на мой корабль!

Корабль, слегка стукнувшись о корпус, пристыковался к капсуле.
- Быстро, в шлюз!
Алексей так быстро, насколько смог, дополз по ледяному полу до спасательного шлюза. Успел только прихватить самое дорогое. Из переговорного устройства доносилось:
- Я разблокировала замок со своей стороны. Открывай свой и перелезай!
Однако замок не открывался. Алексей намотал на замок одеяло, чтобы получше ухватиться, потянул, но толку не было. Посмотрев поближе, он увидел на замке всё тот же иней. Замок примёрз.
- Лёшенька, сильнее!
Толку не было. Чтобы разморозить, чтобы он поддался, надо его чем-то его нагреть. Однако что можно найти в спасательной капсуле? Вся одежда, мебель - всё или из металла, или пластика.
Алексей посмотрел на книгу. Вытащил из стенного шкафа заныканную от профессора, да и всей команды, зажигалку. Сборник стихов зашёлся ярким пламенем. Стажёр поднёс её к замку.
- Попробуй ещё. Давай!
Дверь открылась, и, с шипением, давление в шлюзе с капсулой выровнялось. Алексей поспешил на корабль.

На выходе из шлюза Ксюша бросилась к нему в объятия.
- А где твоя команда?
- Ой, какая команда? Вон, набрала наших роботов с кафедры. Вокруг них скопились роботы разных размеров с надписями «Самара-Космос».
- Профессор пытался скрыть потерю тебя! Написал в отчёте, что седьмой капсулы и не было вовсе! А я знала... Я помнила, что ты говорил о гравитации и всё поняла: он хочет скрыть свой просчёт! Взяла «Скаут» из нашего экспериментального цеха. Скинула прошивку космических роботов в наших, лабораторных, и - сюда!
- Ах ты гад! Я ему покажу, не было седьмой! - он вырвался из крепких ксюшиных объятий и нырнул обратно в шлюз. Открыл технических шкаф, вытащил огромный сервисный ключ с клеймом «Капсула №7».
- Будет доказательство. И вот я ему это доказательство и в... Хотя...
Он покопался в шкафу, кинул туда ключ и вытащил такой же, только пошире в диаметре.


Автор использовал элементы:
Космофантастика
Стихотворение «Выхожу один я на дорогу…» (Лермонтов)
Радуга (Айвазовский)
Книга
Зажигалка

7. Как написать шедевр

Михаил Юрьевич, дворянин и гвардеец, сидел возле окна, смотрел на расстилавшийся перед ним пейзаж и крутил в руках перо. В голове было пусто как и в шкатулке для сигар, которая стояла тут же на столе. Он думал.
– Ты бездарь, Михайлище, – наконец, вынужден был признать он. – Тебе двадцать шесть лет, а ты еще не написал ничего такого, что заставило бы публику тебя признать. Надо создать что-то эпохальное. Глобальное. Вечное. Как звезды.

– Слышишь? Это про нас с тобой! – мигнула одна звезда другой, своей соседке. – Поможем бедняге?
– Валяй. Наш обычный набор.
– Дорога, блестит … чудно, голубой … ничего, ничуть … могилы, заснуть … лелеять, пел…

Михаил Юрьевич вздрогнул. Со зрением у него явно что-то творилось. Луну закрыло невесть откуда взявшееся облако в форме калача, и самая обычная горная дорога чудесно заблестела в луче голубого света. Больше не видно стало ничего, кроме одинокой могилы под дубом возле дороги.

Внезапно тишину развеяли звуки сопилки. Простенький деревенский инструмент в руках деревенского парнишки словно пел, пробуждая в сердце желание любить самому, а не только быть любимым. Это было странно, непонятно, но донельзя прекрасно. Казалось, что вот этот миг и есть то, единственное, ценное, ради чего стоит жить и дышать.

Рука Михаила Юрьевича сама собой потянулась к листку бумаги…

«Выхожу на дорогу, путь блестит.
Внемлет богу, звезда говорит…»

Михаил Юрьевич прикрыл глаза… В написанном было нечто, что хотелось сохранить в неприкосновенности: донести и не расплескать. Но публика бы этого не поняла. Публика обожала строгий стихотворный размер и ритм.
– Итак, Герой выходит из дома. Подчеркнем его одиночество… Его будущее ему неизвестно, лишь путь, который уготован здесь и сейчас. Путь каменистый, суровый:

«Выхожу один я на дорогу,
Сквозь туман кремнистый путь блестит.»

– Да, это то, что надо. Теперь добавь мотив предназначения…

«Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,
И звезда с звездою говорит.»

– Усиливай, усиливай избранничество героя. Его взгляд с высоты вниз, на не осознающую хрупкости своей красоты землю…

«В небесах торжественно и чудно,
Спит земля в сияньи голубом,».

Михаил Юрьевич обмакнул перо в чернильницу и с трудом удержался, чтобы не начать его грызть. Желание было странным, зато возвращало к реальности.

«Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? Жалею ли о чем?
Уж не жду от жизни ничего я,
И не жаль мне прошлого ничуть.
Я ищу свободы и покоя,
Я б хотел забыться и заснуть»

Умереть?
Михаил Юрьевич мотнул головой и поежился. Вся его душа протестовала против подобно финала. Даже ради слияния с вечностью: нет, нет и еще раз нет!…

«Но не тем холодным сном могилы.
Я б желал навеки так заснуть,
Чтоб еще дремали жизни силы,
Чтоб дыша вздымалась тихо грудь.»

Музыка жалейки за окном стала почти нестерпимой. Под ложечкой сладко заныло, обещая то, в чем Михаил Юрьевич давно уже разуверился. Что было миражом, грезами юности. Что он сам некогда безжалостно растоптал.
Сейчас в этот миг ему не нужна была слава. Не нужно было восхищение толпы. Смешным показалась зависть врагов, а предательство друзей превратилось в нечто несущественное… И он торопливо дописал, стараясь выразить чувство, которое его переполняло:

«Чтоб всю ночь, весь день, мой слух лелея,
О любви мне сладкий голос пел.
Надо мной чтоб, вечно зеленея
Темный дуб качался и шумел!»

Он положил перо. Песня за окном внезапно стихла. И пейзаж стал самым обычным, знакомым чуть ли не до последнего камушка и поворота уходящей вниз дороги.

– Ну и что здесь у тебя осталось от «вечности»? Одно-единственное слово? – произнес Михаил Юрьевич, перечитав получившееся стихотворение. – Ты снова написал о себе, Мишук, Смирись! Бездарность ты, и больше себя не мучай.

* * * * *
И снова был летний вечер. Вновь возле окна сидел молодой человек, смотрел на расстилавшийся перед ним пейзаж и крутил в пальцах перо. Только пейзаж был городской, перо металлическое, а парень не был гвардейским офицером. Да и звали его иначе: Димон.

На нем был надет однобортный сюртук, демонстративно распахнутый, под которым были жилет и галстук-бабочка. В глазах молодого человека была пустота, смешанная с безнадегой и тоской.

– Презираю! Как же я их всех презираю, чистоплюев! – вдруг воскликнул молодой человек, и ударил по столу кулаком, так что лежащая на столе шкатулка подпрыгнула и едва не упала. – Одни выдают себя за «друзей народа», хотя самые обычные неудачники, а другие порхают среди воображаемых сфер. О, как бы мне хотелось стереть фальшь с их лиц, показать им их подлинную цену!

Молодой человек возвел глаза к ночному небу, и на его худощавом лице промелькнула такая бездна ненависти, что будь ненависть материальна и умей она переноситься сквозь пространства, те, о ком он сейчас подумал, не прожили бы и лишней секунды.

– Слышал? – мигнула одна звезда другой. – поможем бедняге?
– Валяй! Наш обычный набор: дорога блестит, чудно, голубой, ничего, ничуть, могилы, заснуть, лелеять, пел…

Молодой человек вздрогнул. Со зрением у него явно что-то творилось. Облака на ночном небе пришли в движение, и от огромной луны остался лишь огрызок, освещавший грязную лужу во дворе, сам же двор погрузился во мрак. Лужа приобрела светло-синий цвет и перестала казаться отвратительной. Скамейка под одиноким разлапистым деревом явила образ могильного холмика, восседая на котором мастеровой с гитарой пытался исторгнуть из своей груди нечто на тот момент популярное среди городского обывателя.

Рука молодого человека сама собой потянулась к листку бумаги, в то время как стальное перо уже выводило первую зародившуюся строчку:

Гонишь зря меня ты на дорогу,
Тлен и грязь – вот что на ней блестит.
Разуверился давно я в Боге,
«Сам себе ты бог», – мой дух твердит.

Нету места на Земле для чуда,
И туман давно не голубой.
Холод, убедиться в том нетрудно
Мрак и боль, и дует ветер злой –

Больше там не встречу ничего я,
И не любопытно мне ничуть.
Лучше ты оставь меня в покое,
Чтобы мог я, наконец, заснуть.

Как в постель готов я лечь в могилу.
Я устал, мой бесконечен путь.
Для чего дана мне жизни сила?
Пусть земля прикроет мою грудь.

Чтобы, похоть жалкую лелея,
О любви никто б не выл, не пел.
Не краснея и не зеленея,
Ночью не бренчал и не шумел.

Молодой человек перечитал то, что у него получилось.
– Да ты чертов гений, Димон! – воскликнул он. – О, пора к Мамонтовым. Сегодня тот модный мазила, что у них остановился, обещал докончить мой. портрет .

* * * * *
Художник откинул со лба отросшую челку, отступил на пару шагов назад, чтобы окинуть всю картину целиком и удовлетворенно вздохнул. На этот раз ему удалось подобрать в натурщики экземпляр, полностью соответствующий его замыслу. Холеный обнаженный торс, нижняя половина которого была целомудренно прикрыта лазурной драпировкой, отсвечивал золотистой смуглостью, переходящей в бронзу. Черты лица были идеальны.
Не бог, не падший ангел. Полубог. Где-то внизу в вулканической шкатулке плескалась раскаленная лава.

Он не отдыхал, нет, – он сидел среди каменных цветов с лишь ему одному ведомой целью, исполненный силы, опасности, равнодушия и глубокой привычной печали. Образ захватывал и увлекал, он заставлял восхищаться и жалеть. Воплощение гордыни и бесконечного надчеловеческого одиночества. Демон.

Автор использовал элементы:
1. Сказка.
2. Выхожу один я на дорогу (Лермонтов).
3. Демон сидящий (Врубель).
4. Шкатулка.
5. Две звезды.

8. Эйфория

«Словом можно убить, словом можно спасти…» – это главный лозунг нашей жизни здесь, в Эйфории.
Правила, установленные в далёком 2035 году, работают без сбоев и по сей день, хотя с тех пор минуло уже сто двадцать лет.
Я был бы и рад, наверное, если бы меня это коснулось ближе к глубокой старости, или не коснулось бы вовсе, но увы…
В моей руке нож, а на кровати, прижавшись спиной к стене, украшенной разодранными обоями, стоит она.


В её глазах смешалась вся палитра чувств, страх, злость, непонимание, а где-то в глубине, быть может, даже смиренное принятие неизбежного.
На мгновение она напомнила мне молодую девушку с картины Константина Флавицкого – «Княжна Тараканова». На пределе отчаяния, забравшись на кровать, она пытается спастись от «наводнения». Только вместо «наводнения» здесь я и дурацкое правило «одного убийства».

В Эйфории новорождённым вживлялся чип, блокирующий ген, отвечающий за насилие, так называемый «ген воина». Поэтому у нас нет убийств, совершённых добровольно, подготовленных заранее или спонтанно. Насилие как таковое искоренено. Однако, помимо естественной убыли людей из-за старости и болезней, нужно было создать и искусственную убыль, дабы избежать проблем с перенаселением Эйфории. Для этого ввели правило «одного убийства».
Один раз за жизнь ты можешь подать прошение на временную разблокировку чипа на двадцать четыре часа и абсолютно безнаказанно совершить убийство. Это может быть жена, которая тебе изменила, или надоедливый сосед, или начальник, который ежедневно вытирает о тебя ноги. Кто угодно.
По истечении двадцати четырёх часов включается обратная блокировка, независимо, успел ты сделать дело или нет, хватило у тебя духу и возможностей или нет.

После этого имя «охотника» отправляется в общую корзину. Ежегодно проводится нечто вроде жеребьёвки, и каждый бывший «охотник» на двадцать четыре часа становится жертвой, не зная имени того, кто будет за ним вести охоту. А новым «охотником» за жертвой назначают случайного жителя Эйфории без права на отказ.
Что это даёт новому «охотнику»? Если за отведённое время он устраняет бывшего «охотника», то получает пожизненный иммунитет – он никогда не станет жертвой, а также двести пятьдесят золотых кредитов и полное модульное лечение для себя или одного члена семьи.

Если же новый «охотник» не справляется, то на следующие три года он получает статус жертвы, что, как вы понимаете, существенно снижает его шансы на выживание. А сама жертва неудачливого «охотника» получает все предусмотренные для него привилегии себе.
В прошлом году прошение на разблокировку чипа подало три тысячи восемьсот человек, из которых совершить убийство смогли только семьдесят пять. Оказывается, убить это не так просто, даже если для этого есть повод.
А вот новые «охотники» устранили две тысячи пятьсот сорок человек из тех, кто подал прошение. Как оказалось, вопрос всегда стоял лишь в мотивации.
Вчера, ровно в двенадцать часов ночи состоялся слепой жребий новых «охотников», и программа вытянула моё имя.

«Александр Марр, поздравляем вас, вы были наделены привилегиями «охотника» на следующие двадцать четыре часа. В случае успешной охоты государство гарантирует вам пожизненный иммунитет, двести пятьдесят золотых кредитов и полное модульное лечение для себя или одного члена семьи. Имя вашей жертвы – Полина Эйгер. Её охота закончилась успешно. Настало ваше время. Удачи», – короткое уведомление, пришедшее в мои смарт-линзы в глазах, одновременно ошарашило и дало повод для надежды.

Это был шанс. Дело было не в деньгах и не в иммунитете, а в лечении.
Полное модульное лечение проводится лишь в Колизее Эйфории. Доступ к нему, помимо успешно прошедших охоту, есть только у верхушки правительства. Это не просто лечение от всех мелких и крупных болезней – это фактически гарантия, что ты доживёшь до глубокой старости.
Из спальни раздался тяжёлый кашель. За последние три года я привык к нему, хотя Алисе и не становилось лучше, но её красивые маленькие глазки излучали радость и оптимизм.

«Всё будет хорошо, папа. Доктор Иванченков сказал же, что нам позволят по его прошению пройти лечение в Центре Восстановления», – она взяла мою ладонь в свои маленькие ручки.
Даже если прошение доктора удовлетворят, то это лишь отсрочит неизбежное, может быть, на год, или два, не больше. Алисе мог помочь только Колизей. Каждый день, все три года с момента, как у неё обнаружили рак, я только и думал о том, чтобы выпасть в жребии, и вот, тот самый шанс наконец предоставился мне.
Я встряхиваю головой и возвращаюсь обратно в реальность.
Мои красные глаза от бессонных ночей и слёз пытаются сфокусироваться на ней.
Полина вжимается ещё сильнее в стену и смотрит по сторонам в поисках спасения, которого нет.
Нож в моей руке предательски трясётся, а сердце так бешено колотится, что вот-вот выпрыгнет из груди.

– Умоляю вас… У меня двое детей… За что?! – Полина выставляет руки перед собой.

– Кого вы убили и за что? – Глаза предательски намокают.

– Убила? Я…Я не понимаю, о чём вы… Я никого не убивала…– В её голосе слышится искреннее непонимание.

– Хватит! Вы бывший «охотник» и вы кого-то убили, а теперь очередь за мной… Я должен…– В смарт-линзах начался обратный отчёт трёх минут до активации чипа. – Моя Алиса… Я просто должен… Поймите…– Я подступаю к краю кровати, стараясь унять дрожь в руках и ногах.

– Прошу вас… Господи… Какой охотник… О чём вы вообще??! – Она спрыгивает с кровати и прислоняется спиной к углу комнаты.

– Прошение… Система… Иммунитет и лечение, – Комната начинает как будто сжиматься, стены и потолок сдавливают меня, становится тяжело дышать.

– Вы запутались, успокойтесь, пожалуйста…– Полина делает три неуверенных шага в мою сторону, всё ещё держа руки перед собой. – Никакой системы нет… Никаких охотников нет… Я не убийца и вы тоже не убийца… Вы просто отец… Просто запутавшийся в чертогах собственного разума человек…

Перед глазами всплывает образ Ани, которая перед смертью просит позаботиться о нашей малышке. Перед глазами всплывают зелёные глазки моей Алисы, её улыбка, её смех, прикосновение её тёплых ладоней… Моя рука с ножом опускается вниз, таймер отсчитывает последнюю минуту.

– Всё хорошо, всё будет хорошо…– Я чувствую её дыхание, чувствую, как её руки берут мои.

Холодная сталь обжигает. Тёплые капли крови медленно капают на пол. Таймер в моих смарт-линзах застыл за пять секунд до окончания.
Я закрываю глаза.

Автор использовал элементы:
1. Триллер
2. Словом можно убить, словом можно спасти… (Шефнер)
3. Княжна Тараканова (Флавицкий)
4. Нож
5. Сложность сделать правильный выбор

9. Капитан

За окном на вечернем небосклоне начали проявляться робкие первые звезды. Городская суета подходила к концу своего цикла. Лев Сергеевич, удобно расположившись в кресле после трудного рабочего дня, раскуривал трубку и неторопливо разглядывал артефакт давно ушедшей эпохи. Это была картина Ивана Константиновича Айвазовского «Радуга».

Лев Сергеевич, будучи домашним человеком, несклонным к всяческим авантюрам и приключениям, искренне восхищался смелостью и отвагой мореходов. Они казались ему героями, которые сражаются за жизнь с неумолимой стихией. И вот, когда, казалось бы, всё кончено, очередная волна подхватит и перевернёт маленькую лодочку, взгляд цепляется за радугу — она словно спасительный маяк даёт надежду и шанс на спасение... — и картина начала расплываться перед глазами...

Он моргнул и, открыв глаза, оказался в странном месте. Приходя в себя, Лев приподнялся на жёсткой койке. Вокруг — спартанская обстановка: прикроватная тумбочка с электронными часами (18:40), небольшой шкаф для одежды, письменный стол, на стене перед ним — большой экран и кресло среднего качества.

«Не паниковать. Главное — не паниковать. Похоже, задремал. Но как же всё по-настоящему...»
Мысль прервал стук в дверь. «Господин капитан! Разрешите доложить, старший помощник просит прибыть на мостик!»
«Капитан? Мостик? Старший помощник? Что тут происходит и где я, в конце концов, оказался? Так, нужно отставить панику и решать проблемы по мере их поступления. Если это сон, то я в любом случае проснусь и всё закончится... А раз так, то стоит насладиться процессом».

Лев Сергеевич открыл дверь и увидел молодого парнишку лет двадцати в весьма странной, но похожей на современную форму морского флота, только в тёмно-красной расцветке. Посыльный отдал честь, развернулся и двинулся вглубь коридора. Льву ничего не оставалось, кроме как двинуться следом.
Шли они минут пять. Стены коридоров и комнат были сделаны из материала, похожего на сталь, и ни одного окна или иллюминатора. Складывалось впечатление, что они на подводной лодке. Воздух был спёртый, отдающий озоном и маслом, ни намёка на запах моря, которое часами разглядывал Лев на картине Айвазовского.


Мостик оказался довольно обширным залом, увешанным всякого рода экранами и оборудованием непонятного назначения. На дальней стене красовалась крупная надпись: «Буровая баржа Объединённого Космического Флота Земли — "Верная"». Середину мостика, перед самым большим экраном, занимали два кресла. В одном из них сидел, вцепившись в подлокотники, явно нервничавший широкоплечий мужчина с рыжими волосами, подёрнутыми сединой.

Рядом стоял щуплый немолодой человек с испуганным взглядом, судя по отличительным знакам на погонах — офицер, и читал с планшета: «Пётр Станиславович, связь со станцией базирования не удаётся установить. Корабль-разведчик доложил об обнаружении шести объектов. Время до прямого столкновения — около десяти минут. Сканеры дальней разведки дают подтверждение. Разогрев гиперядра для варп-прыжка составит...»
«Я понял... Пробуем. Запускай разогрев», — сдавленно прохрипел рыжеволосый.

«Судя по всему, дела плохи, а этот мужчина и есть старпом», — подумал Лев Сергеевич и подошёл к свободному креслу в центре зала. Пётр, заметив капитана, поднялся с кресла, отдал честь и устало упал обратно. «Капитан, — начал он мрачно, — час назад началось. Сначала помехи по дальней связи, затем каскадом отключились все каналы. Разведчик обнаружил группу судов и пропал — похоже, его подстрелили. Пираты, которых отогнал флот прикрытия неделю назад, решили вернуться... и поставили маяк с глушилкой на отходе, а сейчас его активировали». Он тяжело вздохнул. А рядом нервно сглотнул старший офицер.

«Подведём итог: флот поддержки неизвестно где, связи нет, обнаружили мы пиратов на подлёте, минут через пять будут, разведчика потеряли. Приказ я дал, но ядру греться ещё минут двадцать до прыжка. А из обороны у нас два старых истребителя в ангаре».

«Ситуация... Я капитан буровой баржи, скорее всего, в космосе. На мой корабль нападают пираты. Спастись мы не можем. Погибнет экипаж, я погибну... Отличная карьера капитана... Ну хоть что-то же я могу сделать.
— Два истребителя! И какие у нас шансы? — с надеждой спросил Лев старпома.
— Если это всё та же группа, которую мы видели неделю назад, то шансов нет. Там было два перехватчика, два крейсера и две ремонтные баржи».

Спустя несколько минут прозвучал сигнал опасности, и старший офицер доложил: «Суда идентифицированы, числятся в угоне — пираты. Расстояние — сто пятьдесят километров». Лев собрался, вспомнил тех моряков в маленькой лодке, которым угрожала опасность, почувствовал прилив сил и энергии; уже давно он подобного не ощущал, а возможно, и не ощущал никогда. Посмотрел на главный монитор: на нём схематично были изображены пиратские суда и отмечено местоположение их корабля.

Перехватчики отделились от основной группы и начали сближение на высокой скорости. «Раз уж судьба дала мне эту роль, и от меня зависит жизнь экипажа, я должен сделать всё, что в моих силах». Капитан немного срывающимся от адреналина голосом отдал приказ: «Запустить истребители! Нейтрализовать перехватчики! Доложить о состоянии готовности гиперядра к прыжку!»

Старший офицер тут же передал команды на посты, а старпом доложил: «Пятнадцать минут до готовности!»
Истребители покинули ангар. Это были модели «Жало» — надёжные беспилотные суда малого размера. Спустя две минуты они вступили в бой с перехватчиками. «Искин вывел машины на боевые траектории», — доложил старший офицер. Капитан лишь через мгновение сообразил, что речь об искусственном интеллекте. Значит, пилотов терять не придётся. Тем временем на мониторах два «Жала» исполнили идеальный разворот и, зайдя пиратам в хвост, сожгли ракетами перехватчик. Искусственный интеллект истребителей действовал тактически верно, но второй пират смог подловить момент, вывести судно на критический угол атаки и в вираже дать залп, уничтожив истребитель. Тем временем группа крейсеров приблизилась к полю битвы и, обездвижив последнего защитника, прожгла его корпус пучками лазеров.

Перехватчик добрался до корабля и заблокировал использование гиперядра. Всё было кончено. Пётр угрюмо посмотрел на командира и сказал: «Благодарю за службу, господин капитан!». Пираты подошли на дистанцию стрельбы, и лазеры начали прожигать корпус — добычу будет проще собрать из вскрытого корабля. Хрустнули переборки, на миг в глаза ударил разноцветный пучок лазера... похожий на радугу... Разноцветный смертоносный луч, столь похожий на обещание спасения, был последним, что он увидел. И странно — не было боли, лишь тихое изумление перед парадоксом: красота, рождённая для надежды, принесла смерть. Мир погрузился во тьму...

Лев Сергеевич открыл глаза, посмотрел на потухшую трубку. Сердце всё ещё продолжало учащённо биться от эмоций и адреналина. Это было увлекательное сновидение, а быть может, одна из реальностей.
«Как же я устал и как хочется отдохнуть и снова провалиться в сон, увидеть другие миры и прожить другие жизни»…

«Я б хотел забыться и заснуть!»

Лев отложил трубку, ещё раз взглянул на «Радугу» и засобирался домой. «В следующий раз я обязательно увижу её, мой спасительный маяк».

Элементы:
1) Попаданцы
2) Выхожу один я на дорогу… (Лермонтов)
3) Радуга (Айвазовский)
4) Часы
5) Радуга как символы надежды.

10. День греха

… Зачем он тут?

Виктор покатал вопрос на языке, но так и не решился задать его вслух. Здесь, на границе с прошлым, это казалось кощунственным. Здесь начиналось и здесь закончилось его детство – за поблекшей, тронутой ржавчиной табличкой, на которой еще угадывалось название - «д. Еремино».

- Что ты хочешь там увидеть? – спрашивала его жена, когда он собирался уезжать. – Пепелище? Ты там ничего не найдешь. Не надо тебе возвращаться…

Он поцеловал ее на прощание, погладил легонько по щеке, задержался взглядом на лице, вбирая, впитывая каждую черточку, каждую морщинку, как моряк, который уходит в дальнее плавание и не знает, вернется ли или нет. Тихонько притворил за собой дверь. Он обязательно вернется.

Ведь так?

В Еремино вела узкая проселочная дорога, колеистая, заросшая чахлой, бурой травой. По обочинам тянулся иссохший пустырь, загаженный мусором. Кажется, раньше тут были луга… Перед глазами возникла сочная, напитанная солнцем трава, где паслись коровы и овцы, где ребятишки, развалившись рядышком, цедили взглядом небеса, где в сонной истоме гудели шмели и где полуденная нега, взволнованная было редким перестуком молотков, смыкала, наконец, веки.

Где теперь это все? Куда подевались те поля и те детишки? Будто злой великан одним вдохом вытянул, иссушил жизнь, испил все соки, отравил край зловонным духом.

Никто не встретил Виктора, не перемолвился с ним словечком. Кругом – ни души. Только тени былого. Он шел по улице, украшенной воспоминаниями. Но даже память – эта могущественная чародейка, бросившая вызов самому времени – не смогла оживить то, что умерло давным-давно. По несчастью или к счастью он сюда вернулся?

Улицы поросли травой и репейником, на обочине виднелся крупный скелет – коровы или лошади и маленький череп, похожий на человеческий. Виктор с трудом заставил себя отвернуться. Ему стало нехорошо, холодный озноб пробежал по коже, забрался в грудь, затаился там, затрясся, будто напуганный маленький щенок, который прячется хозяину за пазуху.

- Зачем тебе туда? – спросил дедок, который подвез его на стареньких - себе под стать - расхлябанных «Жигулях». – Там уж и людей почитай не осталось. Дурное место.

Дурное… Именно дурное. Почему так? Раньше оно таким не было. Что же тут произошло? Виктору захотелось развернуться и пуститься прочь отсюда, прочь от этого одуряющего безмолвия. Он пожалел, что приехал, что не послушал жену. Как писал один поэт: «не надо возвращаться в прежние места»; и, правда, не надо было.

Брошенные, обветшалые дома, провожали его недобрыми взорами. Там, где когда-то жил Женька – полузабытый друг (Где он теперь? Жив ли?) – из дверного проема, точно кишки из распластанного чрева, тянулись выцветшие вещи, точно кто-то добил измученное строение. Где же тот дон Кихот, что покончив с мельницами, обратился к несчастным развалинам?

Вот и Володькино обиталище – халупа без окон, без дверей. Нынче там пробавляется лишь ветер. Где теперь этот Володька? Жив ли? Промозглый, сырой сквозняк донес запах мертвечины. Нет уже давно Володьки… Но что за запах? Откуда? Виктор прибавил шаг. Тревога нарастала. Она проникла в самую душу и сковала ее холодным страхом.

Вот изба бабы Мани. Она ушла, когда он был совсем маленьким – добрая, улыбчивая старушка, которая с утра до ночи сидела на лавочке перед оградкой и наблюдала за миром голубыми, ребяческими глазками. Изба теперь просела, перекосилась на один бок. Свет туда больше не заглядывал, и в ней скопилась чернота, рвалась наружу, струилась призрачным туманом и казалось, это не пролом в стене, а чье-то гигантское око, исходящее едва заметной дымкой.

Дома, знакомые и незнакомые одновременно, шли один за другим, все ближе и ближе, смыкаясь боками, нависали, теснились к дороге, окружали, клацали обвисшими дверьми, гнали его вперед, вперед, быстрее, быстрее. Виктор побежал. Все мелькало и кружилось, как в бреду. Ему чудилось, что кто-то топает сзади, тяжко, глухо, отчего земля вздрагивала и стонала, словно каждый чуждый шаг отзывался в ней невероятным мучением.

А потом, в один миг, наваждение развеялось. Все разъяснилось и стихло. Все эти избы, точно шакалы, от которых ускользнула добыча, разбрелись по своим местам и оттуда буравили его запавшими, черными буркалами окон. Не стало того, жуткого, чудовищного исполина. Виктор дошел.

Здесь еще витал запах гари, а почерневшие стены хранили следы губительного пламени; крыша провалилась, дверей, окон – не было – вместо них, зияющие, незаживающие раны. У Виктора подкосились ноги. Внутри все затряслось. Виктор достал нож – тот самый нож, который когда-то подарил ему отец – простенький, перочинный, с деревянной ручкой, украшенной изображением якоря. Нож был прошлым. Все здесь было прошлым. Тем, с чем предстояло покончить ради настоящего.

Виктор осторожно переступил порог. Черные стены, черный потолок, стекло и пепел под ногами. Мрак и тлен. Кажется, здесь давно никого не было. Ни людей, ни зверей. Все обходили это место стороной. Кроме него. Он прошел в зал.

- Привет! – озорно подмигнула ему сестренка – розовощекая, круглолицая, все растрепанная, босоногая, в простеньком платьишке. Он моргнул и вот – вместо милого, доброго, родного лица – обгорелая, чудовищная маска. В глазах потемнело и он рухнул на колени, едва не ткнулся лицом в пол, а когда смог подняться, никого уже не было. Господи, да что здесь происходит?!

Картина. Взгляд уцепился за нее – красочное пятно на закопченном фоне – совершенно невозможная здесь. Как она уцелела там, где все краски стерло пламя? Виктор приблизился и осторожно коснулся рукой – настоящая… Не подлинник, копия – «Демон сидящий» Врубеля. Отец любил эту картину, часто останавливался, стоял подолгу, неподвижно, рассматривал.

Что-то страшное было в том, что из всего прежнего мира, уцелела только эта картина. И Виктор. Но что-то еще было не так. Виктор стал присматриваться. Кажется, раньше глаза у демона не были такими… живыми? Зрачки тлели алым, как уголья, готовые вот-вот снова вспыхнуть опаляющим огнем.

Виктор попятился, споткнулся и упал, больно накололся о стекло и начал отползать, размазывая кровь по пепельному полу. Ему чудилось, что картина становиться все больше, что оживает, пытается покинуть ее рамки демон. Бежать, бежать!

Кто-то задержал его, оттолкнул обратно, в центр зала. Виктор обернулся. Отец. Черная, изломанная фигура с искривленным, обезображенным ртом, с пустыми глазницами. Мать, сестра встали по бокам – немые, неживые огарки прежнего мира.

- Помни, - шепнули обугленные губы, хрипло, в три глотки, как марионетки, которым задали одну программу.

Он вспомнил. Вспомнил, как маленькие детские ручонки с трудом тащили большущую канистру, а бензин выплескивался толчками, растекался по полу. Вспомнил, как чиркал и никак не мог зажечь спичку. Вспомнил яркую вспышку в ночи. Вспомнил, подпертую ломом входную дверь. Вспомнил отчаянный детский крик, который так никогда не затих у него в ушах, всегда звучал где-то вдалеке.

За спиной бился и ревел демон. Все ближе были опаленные фигуры. Пламя разгоралось в пустых глазницах, в провалах ртов. Виктор развернулся. Демон стоял перед ним – мятежный, мрачный дух.

- Только не снова… - прошептал Виктор за миг до того, как мертвецы заключили его в объятия.

И вспыхнула боль.

… Зачем он тут?..


Автор использовал элементы:
1. Ужасы
2. По несчастью или к счастью… (Шпаликов)
3. Демон сидящий (Врубель)
4. Нож
5. Любовь к малой родине

11. T(ри)

Марк проснулся от глухого удара — к станции пристыковался последний грузовик человечества. Это было офигенно символично, но он ещё не знал насколько.

Металлический звук — будто Вселенная уронила пустой бидон. Бум-м-м-м. Привет, мальчик. Последний «Прогресс» прилетел сказать тебе, что прогресса больше не будет. Ха-ха. Русский юмор работает, даже когда все сдохли.

Три дня ржавый гроб летел с Байконура. Запустили его ещё когда там было электричество, интернет и надежда. Теперь там, наверное, волки жрут трупы диспетчеров, а ветер гоняет распечатки полётных заданий по стартовому столу.
Поэзия апокалипсиса, блин.

На последнем сеансе связи мама сказала: «Жди посылку. Серёжа обещал протащить». Серёжа — начальник стартового комплекса, любитель коньяка и Высоцкого. Теперь, видимо, покойник. Впрочем, как и все они.

Потом связь сдохла. Белый шум. Космос зашипел в уши — усш-ш-ш-ш-покойся, мальчик, больш-ш-ш-ш-е никто не позвонит...

Марк подплыл к грузовому отсеку. Оранжевая лампочка мигала над люком — последний «поворотник» умирающей цивилизации.

Контейнер. На крышке маминым почерком: «Марку. Личное».

Личное... Последнее личное в мире, где всё остальное превратилось в коллективную могилу.

Щёлк, щёлк — замки поддались.

А внутри:

Томик Есенина.

Офигеть! Конец света, пандемия выкосила планету, последний космонавт висит над мёртвой Землёй — а ему присылают Есенина. Русские, блин, гении символизма. Американцы бы прислали инструкции по выживанию и протеиновые батончики. Китайцы — флешку с директивами партии. Немцы — таблицу Excel с калькуляцией ресурсов на десять лет вперёд.

А русские шлют Есенина...
Да потому, что когда всё рушится, когда цивилизация горит, когда смерть пришла за всеми — нам нужны не инструкции. Нам нужна красота. Нам нужно что-то, что докажет: мы были. Мы чувствовали. Мы любили. Мы не просто жрали, срали и размножались. Мы были больше!

Марк взял книгу и — бах!
Запах.

Дом хлынул в ноздри, как передоз ностальгии. Пыль на подоконнике. Мамин крем для рук с ромашкой. Старая бумага, пахнущая временем и смертью всех, кто её когда-либо держал. Марк зажмурился, вдохнул глубже — и станция провалилась в небытие.

Ему семь лет, температура под сорок, мама сидит на краю кровати и читает про «белую берёзу под моим окном».
Её тихий голос. Её тёплые руки на одеяле. Мягкий свет настольной лампы. Безопасность. Любовь. Всё то, чего больше нет и не будет никогда...

Ещё в контейнере синяя флешка: “Слушай обязательно.”

И записка:

«Маркуша.

Прогресс запускают сегодня ночью — последний. Если читаешь, значит, Серёжа не подвёл.

Я не буду писать, что здесь происходит. Ты же смотришь в иллюминатор. Видишь темноту внизу?
Вот и всё.

Танюша и Лёва в карантине. Увезли во вторник. Температура у обоих. К ним нельзя. Только через стекло. Вчера Лёва помахал мне. Улыбнулся. Танюша спала. Не знаю, увижу ли их снова.

Маркуша, я хочу, чтобы ты знал: я горжусь тобой. Ты полетел в космос, сбылась твоя мечта. И я рада, что ты там. А не здесь. В этом аду.

Лети дальше, сынок. Лети за нас всех.

На флешке последнее «прости» и «люблю».

Мама».

Марк вставил флешку. Всего один звуковой файл. Открыл.

Мамин голос — хриплый, задыхающийся:

«До свиданья, друг мой, до свиданья…»

Есенин. Опять Есенин! Она читала медленно, с паузами на вдох. На каждом вдохе — свист. Лёгкие разваливались.

«В этой жизни умирать не ново, но и жить, конечно, не новей…»

Потом шёпот, почти без воздуха:

«Это моё последнее «прости-прощай», Маркуша. Я горжусь тобой. Лети дальше. Лети».

Щелчок.

Тишина, которая оглушает.

Марк выключил планшет. Завис в пространстве. Биологический объект. Набор атомов, которые когда-то решили, что они — личность, что у них есть имя, история, любовь, смысл. А на самом деле — просто химия. Электрические импульсы в нейронах. Иллюзия сознания в мешке из кожи. Просто кусок мяса в вакуумной упаковке космоса.

Станция гудела. Двести сорок семь дней он слушал этот гул. Теперь это звук одиночества. Звук того, что ты последний. Поздравляю, мальчик, ты выиграл конкурс «Кто протянет дольше всех». Приз — вселенская пустота.

Он медленно подплыл к иллюминатору. Прижался лбом к холодному стеклу.

Земля внизу — офигительно красивая. Синяя. В белых штрихах облаков. Но на ночной стороне, где раньше сияли миллионы огней — Нью-Йорк, Токио, Москва, Бомбей — теперь лишь темнота. Планета вырубилась.

Красивая и мёртвая. Как супермодель от передоза. А он нависает над ней — единственный свидетель её «вечного покоя».

Марк закрыл глаза и начал думать. А думать в космосе — последнее дело. Особенно если долго.

Вариант А: Спуститься.

У него есть «Союз». Спасательная капсула. Автоматическая. Нажать красную кнопку — и через восемь часов ты в степи Казахстана. Несколько дней пешком.

Он успеет. Если дойдёт.

Обнять маму. Почувствовать её руки, тепло, запах. Услышать дыхание. Вживую, а не через динамик. Доковылять до карантинного блока. Увидеть Таню и Лёву через стекло. Приложить к нему ладонь — а они свои маленькие ладошки с той стороны. Сказать, что любит. Попрощаться.

И... Умереть. Но вместе. Не одному. Не в этой стальной консервной банке в трёхстах километрах от всех, кого любишь.

Красиво, правда? Трогательно. Вот только есть нюанс:

Вариант Б: Остаться.

На станции запасов на полгода. Системы работают. Можно жить. Потом добраться до «Тяньгуна» — китайской станции. Там ещё запасы. Итого: год-полтора.

Может, кто-то выживет внизу. Может, что-то изменится. И тогда понадобится человек со связью на орбите. Или свидетель. Тот, кто помнит, как всё было.

«Лети дальше, сынок. Лети за нас...»

Марк открыл глаза. Посмотрел на Землю. Тёмная. Тихая. Сдохшая.

Оттолкнулся от иллюминатора.

Подплыл к капсуле.

Открыл люк. Из капсулы потянуло холодом и запахом резины. Панель управления светится зелёными огоньками, как ёлка для мертвецов.

КРАСНАЯ КНОПКА.

Под прозрачной крышкой. Рядом инструкция: «Поднять крышку. Нажать. Держать 3 секунды. Обратный отсчёт 60 секунд. Отмена невозможна».

Марк протянул руку.

Пальцы коснулись крышки. Холодная. Гладкая. Под ней он ощутил вибрацию станции. Пульс. Сердце железной суки, ставшей ему домом.

Он замер.

Слушал.

Гул. Жужжание. Скрипы.

И мамин голос в памяти: «До свиданья, друг мой, до свиданья…»

Марк снова закрыл глаза.

Взялся за крышку.

Поднял.

Щёлк.

Красная кнопка открылась.

Он приложил к ней палец. Указательный. Почувствовал рифлёную поверхность — противоскользящую, для точного, осознанного нажатия.

Нажать на три секунды. Шестьдесят секунд до старта. Отмены нет.

Марк открыл глаза.

Посмотрел на кнопку.

Красная.

Под пальцем.

Вдохнул.

И…

[КОНЕЦ]

(Автор оставляет читателя в подвешенном состоянии, потому что финал — это ваша проблема, дорогие. Я просто показал вам кнопку. Нажимать или нет — решайте сами. Любой выбор — это смерть чего-то. Выбирая одно, ты убиваешь другое.

Так какого хрена я должен рассказывать, что он выбрал?
Реши сам.
Представь себя на его месте.
Триста километров над мёртвой планетой.
Красная кнопка под пальцем.
Мамин голос в памяти.
Что ты выбираешь?)

P.S. от мёртвой мамы:

«Маркуша, если ты не нажал — я не обижусь. Если нажал — тоже. Просто знай: любая кнопка — это выбор. А выбор — это всё, что у нас есть, когда всё остальное отобрали.

Целую. Мама».

P.P.S. от автора:

Есенин был алкаш, но он был прав.


Автор использовал элементы:
1. Космофантастика
2. До свиданья, друг мой, до свиданья... (Есенин)
3. Над вечным покоем (Левитан)
4. Книга
5. «Слитый» финал

Это сообщение отредактировал Choke - 8.02.2026 - 12:51

12. Яблочный пирог

Выхожу один я на дорогу…

Выхожу. Не выползаю, не вылетаю и не выкатываюсь. Ногами выхожу. Ногами же?! Да, ногами, как положено, двумя.. неплохо, неплохо.

Один. Совершенно и безоговорочно один. Тоже, на самом деле, неплохо. Спутники случаются странные, чем дальше, тем больше.

Дорога… обычная такая, самая настоящая дорога, деревенская. Лето. Природа… на горизонте что-то… церковь, что ли? Гроза, наверное, скоро будет.

Да вообще отлично!

Поперек неба не летит ни дракон, ни звездолет, десяток солнц не выстроились в ровный ряд и даже самого завалящего ядерного гриба на горизонте не наблюдается.

Отличный намечается… отрезок времени. С ориентацией во времени у меня плохо, также как, собственно, и в пространстве. Если честно, понятия не имею, где сейчас находится то, что на данный момент является моим физическим телом.

Я точно знаю, кто я, и это хорошо, это правильно и зачем-то нужно. Я — Виктор. Меня так зовут. Ну, или Вихтор, или Вик, или Виттор — тут уже зависит от возможностей речевого аппарата собеседников. Но я Виктор или, почему-то, Витя. Или Витек, но это совсем уж странно.

Когда-то бесконечно давно я решил, что я попаданец. Ну, как в популярных книжках с яркими обложками, на которых огромные мужики машут здоровенными мечами и бластерами, или красивые девушки, изящно или не очень, тут уж от автора обложки зависит, висят в объятиях таких же огромных мужиков. Не то чтобы я увлекался подобным чтивом, но мимо не прошел, и происходящее со мной сразу опознал как «попаданство». А как еще? Шел по лесу, заблудился, вышел к средневековой деревне… а дальше красота - все меня ищут, все бегают, всем весело, княжий сын в лесу пропасть изволили! Княжий сын — это, конечно, я. Классика жанра.

Хорошая была жизнь. Длинная и насыщенная. Были в ней и славные битвы, и громкие победы, и веселые пиры, и красивые женщины. Много красивых женщин. На одной из них я даже женился… родились дети, мы старели, кажется, я похоронил женщину, имя которой никак не могу вспомнить.. я умер один, в собственном саду, ранней осенью, не без труда вдыхая чистый воздух, наполненный ароматом спелых яблок.

Вот только в том мире никогда не росли яблоки.

Вторая моя жизнь была гораздо короче, но еще ярче, и воспоминания о ней остались совсем обрывочные — россыпи звезд в бескрайнем космосе, слепящие огни космических станций, и бои, бесконечные сражения… с кем? Да понятия не имею. Из кабины легкого истребителя мало что видно. Но я точно знаю, у меня была какая-то цель, очень важная, важнее, чем сам «я» и все мое существование. Вторая жизнь сгорела белым огнем, дав смерти застать меня в кресле пилота.

Там уж точно неоткуда было взяться ни запаху яблок, ни тиканью часовых стрелок, которые мерещились мне в самый последний миг…

Я еще много кем был. Всего и не вспомнить.

Был кем-то вроде детектива, расследующего самое запутанное дело из всех, что только может породить фантазия. Я рассматривал обезображенные трупы и разгадывал загадки, оставленные специально для меня чудовищем, которое утратило право называться человеком. Я стал его последней жертвой, но, кажется, все же победил… жаль, что сознание покинуло то тело раньше, чем получило тому достаточное подтверждение.

Сигареты, которые я тогда курил, имели отчетливый яблочный привкус.

Невидимые стрелки тикали, отмеряя одну жизнь за другой.

Довольно ясно запомнился мне сказочный мир, вперемешку с людьми населенный говорящими животными. Это была удивительная реальность, в которой я научился превращаться в волка, и это только для того, чтобы украсть из заколдованного сада молодильные яблоки. Не самому украсть, скорее, помочь другу, но какая разница… все было совершенно реальным — одуряющий запах леса и пьянящее, ни с чем не сравнимое чувство свободы. Я, наверное, освоил бы и птиц, чтобы узнать, что такое настоящий полет, но шальная стрела перечеркнула ту прекрасную и удивительную жизнь. Наверное, навсегда.

Кем я только не был.

Каждая реальность становилась запутаннее предыдущей, память о прежних жизнях стиралась, превращая их в сны. Только в начале пути я помнил все, или почти все, и знал — это было. Было по настоящему, со мной, с этим самым сознанием по имени Виктор.

Прошлая жизнь была самой странной.

Закуток в тесном подвале, грязь, решетки, перемотанные цепями руки… и красивая девушка сверкающем алом платье, коротком и обтягивающем. Белая кожа, светлые глаза, черные волосы… сидит напротив, на корточках, смотрит со смесью любопытства и презрения.

- Ты уже скоро уйдешь, - говорит она наконец и откусывает, чтоб его, яблоко.

Блестящее, красное, как из сказки про Белоснежку.

- Это куда же?

- Не знаю. Или вперед, или назад. Это только тебе важно. Но тебе пора, ты же видишь, что творится…

Судя по звукам, в коридоре кого-то доедают. Медленно так, со вкусом.

- Я помогу, - решает девушка. — На, кусай…

И протягивает яблоко. Отказываться как-то невежливо.

А потом — дорога. Нормальная дорога. Зеленая трава, серое небо…

И я. Один. И странное, непривычное ощущение наконец-то наступившего покоя.

Тиканье часов… откуда бы?

И легкий, уже едва уловимый запах… яблоки, конечно. Что же еще.

...грохот двери, шаги. Звук старых, со стрелками, тикающих часов. Тик-так. Ощущение… странное. Прикосновение?

И запах. Яблоки, конечно. Куда без них.

- Бабушка, ну зачем ему ваши пироги... в коме парень… капельница, видите? Это еда… спецпитание. По вене бежит, не умрет он от голода.

- Он любит пирожки. С яблоками и корицей, но корицу найти не вышло, так что только с яблоками.

- Бабушка, ваши пироги медсестры жрут и не краснеют. Заберите.

- Пусть едят. Пусть. А как очнется, так вот они… я сюда положу, на тумбочку, кому мешает?

- Тараканы набегут.

- А вы не допускайте. Медицинское учреждение, вроде приличное, какие тараканы?

- Да я про медсестер…

- Пусть лежат. Слышите, как пахнет?

- Ну еще бы.

- Вот и он слышит…

Туман в голове густой и плотный, вынырнуть из него, схватиться за реальность так сложно, что почти невозможно. Только вот яблоки.

Родной запах, домашний, и наконец-то на своем месте. Дома.

Тик-так…

То место, то время.

Заговорить еще сложнее, чем открыть глаза. Но все-таки возможно.

- Мама?

Автор использовал элементы:
1. Попаданцы
2. Выхожу один я на дорогу…
3. Над вечным покоем
4. Часы
5. Яблоки

13. Триангуляция

— Ты убил его, — сказала Елена, оттягивая давящий ремень безопасности с выросшего живота. — Убил моего мужа и отца будущего ребенка.

— Дура! — крикнул Иван. — Это вышло случайно, ты же видела!

Все произошло десять минут назад. Жизнь разломилась на «до» и «после». Иван и Сергей дружили с детского сада. Их биографии переплелись так плотно, что казались одной историей: общая песочница, один университет, общая фирма по разработке софта. Сергей в их связке всегда был «светлой стороной». Пока Иван искал в коде лазейки и обходные пути, Сергей фанатично верил в чистоту — и в алгоритмах, и в людях. Он доверял Ивану как самому себе, никогда не проверял отчеты и верил в их дружбу как в константу.

Крепкая мужская дружба дала трещину, когда в уравнении появилась Елена. Она возникла в их жизни внезапно, словно вирус-захватчик, мгновенно перестроив под себя всё пространство. Сергей влюбился быстро и бесповоротною. На их свадьбе Иван, будучи шафером, стоял рядом и чувствовал, как внутри него закипает запретное, темное влечение, которое Елена умело подогревала случайными взглядами.

Сегодня внезапно вернувшийся домой Сергей застукал их в спальне. Нелепо, как в анекдоте. Завязалась драка, Иван запаниковал и схватил нож. Теперь, погрузив тяжелое, еще теплое тело Сергея в багажник, они неслись прочь на его сером БМВ.

— Нужно вернуться, Лена. Это безумие, — голос Ивана дрожал. — У меня самооборона. Он кинулся первый, я просто... нож был на столе…

— Самооборона? — Елена резко повернулась, её глаза в полумраке салона казались неестественно черными.— Нас арестуют обоих. Ты хочешь, чтобы мой ребенок родился в тюрьме?

— Мы скажем, что это несчастный случай!

— Нет никакого «мы», Ваня. Есть ты — убийца, и я — вдова. Если ты сейчас не нажмешь на газ, я скажу полиции, что ты ворвался и зарезал его из-за раздела бизнеса. Выбирай.

Иван посмотрел на свои руки. Пальцы, испачканные кровью, приклеились к рулю.

— Куда мы едем? — глухо спросил он.
— Впереди есть болота. Там его не найдут, — Елена говорила странно спокойно. — Поворачивай здесь. Я знаю эти места с детства.

БМВ, их «серый волк», свернул с трассы, подминая кусты. Фары выхватывали из тьмы искривленные ели, чьи лапы смыкались над крышей, превращая дорогу в тоннель. Лес становился пугающе густым, деревья обступали и без того узкую дорожку все плотнее и плотнее.

— Тут нет дороги, Лена!

— Жми, прямо сквозь кусты. Там есть поляна.

Машина вырвалась на открытое пространство. В центре поляны, окруженной гнилой водой болота, возвышался огромный пень, мертвый остов исполинского дерева, почерневший от времени и сырости.

— Доставай его. Клади на алтарь, — приказала Елена.

— Что ты несешь? Какой алтарь? — Иван вышел из машины и огляделся. — Надо найти камень… Лена, прошу тебя, вернемся! Я не могу так! Это мой друг. Лучше я сяду, пусть меня расстреляют, мне плевать! Что я натворил! Господи, что я натворил!..

— На алтарь! — повторила Елена.

Иван хотел возразить, но из теней начали отделяться фигуры. Странные существа с длинными конечностями, чья кожа лопалась, как кора старой березы, обступили поляну, издавая звуки, похожие на шелест сухой листвы.

Одно из них, высокое существо, чья кожа напоминала серую бересту, приблизилось к Ивану. Вместо лица у него было сплетение корней, а из провалов глаз веяло могильным холодом. Существо наклонилось и выдохнуло Ивану в лицо морозным воздухом с запахом разложения.

Сопротивление исчезло. Иван превратился в послушную марионетку. В голове зашумело, воля испарилась, оставив лишь животный ужас. Он послушно открыл багажник, вытащил тело друга и, надрываясь, водрузил его на плоскую вершину пня.

— Ты правда верил , это его ребенок? — Елена подошла к Ивану, поглаживая живот. — Или твой? Нет, Ваня. Нам нужно было то, что соединяло вас двоих. Триста лет мы ждали, когда узы такой силы будут разорваны. Чистое сердце Сергея, твое предательство и ваша дружба — три точки, позволяющие вычислить координаты для входа Хозяина. Триангуляция завершена.

Она достала из кармана Ивана тот самый кухонный нож. Клинок тускло блеснул в лунном свете. Елена полоснула Ивана по ладони, и тот даже не вскрикнул, глядя, как его кровь стекает в желобы на поверхности пня, а затем в открытые, стеклянные глаза Сергея.

— Предназначенное расставанье обещает встречу впереди, — нараспев произнесла она, и голос ее слился с шелестом леса. — В этой жизни умирать не ново, но и жить, конечно, не новей.

Она вонзила нож в грудь мертвеца. Но вместо крови из раны потянулись белые нити грибницы. Живот Елены начал опадать на глазах. Не было ни криков, ни боли, только сухой хруст. Нечто, созревшее внутри нее, перетекало по рукояти ножа, по струям крови в тело на алтаре.

Кости Сергея начали ломаться и пересобираться. Грудь вздымалась, но это было не дыхание человека. Это было пробуждение Хозяина.

Иван почувствовал, как морок чуть отступил, давая ему осознать весь ужас содеянного. Он посмотрел на Елену. Она стояла на коленях перед поднимающимся с пня существом, которое носило лицо его лучшего друга, но имело глаза бездны. Иван понял, что он был лишь инструментом. Ключом, который провернули и теперь выбросят.

Он подошел к серому БМВ, стоящему у края болота под кривой осиной, и начал писать на двери дрожащими пальцами, испачканными в крови корявые строки: «До свиданья, друг мой, до свиданья...» Кровь подсыхала, превращаясь в бурую корку.

Иван знал, что лес не отпустит свидетеля. Он увидел в багажнике синий буксировочный трос. Словно во сне сделал петлю и забросил ее на крепкий сук осины. В этот момент Хозяин на пне издал свой первый крик — вопль, в котором слышался хруст ломающихся костей. Иван зажмурился, вспомнив, как они с Сергеем в детстве клялись никогда не бросать друг друга.

— До свиданья, друг мой, без руки, без слова... — прошептал Иван.

Он не хотел видеть, как то, что раньше было его другом, сделает первый шаг по этой земле и шагнул в пустоту.

Утром туман покрыл поляну. На краю болота застыл серый автомобиль, похожий на спящего зверя. На его борту бурела надпись, недописанные стихи, слова о прощании. Над машиной, в такт ледяному дыханию болота, мерно раскачивалось тело, выбивая глухой, костяной ритм подошвами об осиновую кору. Елена уходила вглубь чащи, держа за руку существо с лицом её мужа, кожа которого на ходу твердела, превращаясь в серую кору, а в пустых глазницах расцветал холодный мох.


Автор использовал элементы:
1. Ужасы
2. До свиданья, друг мой, до свиданья... (Есенин)
3. Иван-царевич на Сером Волке (Васнецов)
4. Нож
5. Предательство

14. Происшествие в системе О5-25

2035 год от Рождества Христова. 4242 год от рождения Императора (да продлятся года его вечно). Система О-5-25 в туманности Креста.
- Ну как? – учтивый и дружелюбный, но абсолютно бесполый, голос прозвучал из динамика.
- Я ж выйду. Выйду и отформатирую твой кристалл. Молотком.
- Я приложу все усилия, чтобы этого досадного казуса не случилось.

Николай уперся спиной в стену и вновь ударил руками в дверь, но та даже не шелохнулась. Ему бы с разбега – тут бы не устояла. Но внутри крохотного гальюна грузовика не то что бегать, даже ходить можно было исключительно под себя. Вернее, в специальное устройство, с которым еще нужно было состыковаться. Ибо сугубо важный для счастья и внутреннего комфорта процесс в условиях длительного отсутствия гравитации и соответствующего падения тонуса соответствующих мышц, проходил за счет принудительного вакуумного всасывания отходов жизнедеятельности. Отсутствие гравитации, а что критичнее, отсутствие принудительного всасывания, были причинами, почему пилот сейчас неистовствовал и придумывал все новые способы уничтожения кристалла с личностью ИИ корабля, продолжая бесплодные попытки выбить заблокированную дверь.

- Положу на одну ладонь, другой прихлопну. Мокрое место останется!
- При составлении плана, вы исходите из неверных данных: инфомолекулярные кристаллы не содержат влаги.
- А я намочу сперва. Знаешь, чем? - глаза Николая безумно сверкнули.
- Могу только предположить.
- А потом обложу хворостом и сожгу!
- На борту нет веток деревьев.
- Книги есть?
- Да.
- Книгами облож…

Очередной приступ скрутил внутренности Николая. Боль была нестерпимой. Переполненные кишки словно резали тупым ножом и сделать с этим он не мог ничего. Мышцы просто настолько расслабились, что не могли сами без помощи направить содержимое вниз.
- Включиии, - обреченно завыл человек, у которого от боли перед глазами прыгали черные круги и черные мошки. – Я ща сдохнууу!
- Не могли вы точнее указать в циклах значение земной единицы измерения времени «ща»?
- Пошел. Ты. На. Хер.
«Дышать. Дышать. Много спокойной воды. Впереди – бескрайняя даль. Маленькая церковь на косогоре. Помолится бы. Почему так и не выучил ни одной молитвы? В голове только «Черный кофе» и Цой».

Боль постепенно стихала, оставляя жуткую изматывающую усталость и дикий животный страх перед повторным приступом, которые за последние сутки вынужденного заточения стали повторяться всё чаще.
Николай, опасливо прислушиваясь к притихшим внутренностям, упер руки в потолок и встал. Теперь поприседать. Ноги занемели в неудобной позе и ощущались как два деревянных протеза. К тому же, такая «зарядка» ускоряла приступы, но совсем без ног он остаться не хотел. Все-таки теплилась надежда, что он выберется.
Ступни, как к ним стала возвращаться чувствительность, закололо, потом зажгло – на полу лежали липкие хлопья дезинфицирующей пены. Как бы Николаю хотелось залезть куда-нибудь повыше, спасаясь от этой гадости, которой становилось все больше с каждым запуском дезинфекции. Слава богу, она хоть не летала вокруг, а скапливалась рядом с диффузорами. Сидеть пока получалось на «толчке», поджав колени к груди и обхватив руками.

***
- Ну как?
Николай задремал и противный голос выдернул его из сладкого забытья.
- Никак.
- Жду.
- Чего ты ждешь?
- Когда ваш кишечник разорвется, каловые массы попадут во внутренние полости вашего тела, вызвав острый перитонит, который в течение максимум двадцати шести циклов приведет к летальному исходу.
- Роботы по закону не могут убивать людей! – заорал Николай, снова долбанув в дверь.
- Я и не убиваю. Запись о неисправности двери в туалетный модуль уже занесена в журнал. Запись о неисправности вакууматора уже занесена в журнал. Запись о неисправности модуля искусственной гравитации занесена в журнал. Ошибка запуска маневровых двигателей занесена в журнал.

- Что-то воздуху мне мало… - Николай с силой потер горло.
- Зафиксирован перерасход кислородной смеси – рейс не был рассчитан на такую длительность, а системы рециркуляции по неизвестной причине вышли из строя. Запись о неисправности системы рециркуляции занесена в журнал.
Николай мог поклясться, что услышал смешок.
Он прикрыл глаза. Его мутило. Будто он не на космическом корабле, а в лодке посреди бушующего океана. К счастью, в то злополучное утро он не успел позавтракать.
Новый приступ. Новые секунды неимоверных страданий, сливающиеся в минуты, десятки минут, часы, годы.

***
Николай тяжело дышал, крупные капли пота висели перед лицом идеальными шариками, в которых отражалось измученное серое лицо с красными глазами.
«Что же мне так больно и так трудно? Мало было попасть сюда, в эти «звездные войны» из родной Сызрани, еще и чокнутый Корабль пытается меня убить. За что?»
- За что? – прохрипел Николай, катая во рту горький неглотающийся комок слюны.
- Хозяин предупреждал не болтать о Земле. А вы в состоянии алкогольной интоксикации постоянно забываете об этом. Если вам интересно, узловая станция H-8 после вашего отлета погибла от взрыва паров герасимита вместе со всем персоналом.

- А почему после отлета?
- Хозяин приказал, чтобы вы умерли естественной смертью в муках.
- Очень естественная смерть – от запора.
- Благодарю за высокую оценку моей работы.
- Тебе известно понятие: «сарказм»?
- А вам?
***
- Я прошу тебя, как брата, убей. Выключи подачу кислорода, открой шлюз, организуй пожар! Лучше уж в огне и дыму, чем так.
- Я отношусь к кремневой форме жизни. Вы же – к углеродной. Таким образом, даже теоретически между нами не может быть родственных связей.
- Так и скажи: «Не брат ты мне, мешок кожаный».

***
Николай обнаружил, что если во время приступа опустить ступни в пену, то боль от разъедающей мясо химии, словно вступая в резонанс с другой болью, притупляет её. Но, последний раз ему снова было больно – неужели не действует? Или просто ноги привыкли? Или у него уже нет ног? А если пальцы рук опустить в пену? Какая чудесная идея! И снова будет не больно!

***
Из пылающего сумрака, где плавали красные круги, его выдернул сильный и властный голос:
«Грузовой корабль «Шкат Улка», бортовой номер Н05-1955. Вы находитесь в системе О5-25 на двое стандартных суток дольше, чем это разрешено. Включите гравитацию. Разблокируйте шлюз. Приготовьтесь к приему патрульного офицера».
Он не ослышался? Нет. Ему почудилось. Он же не в сказке. К глупому Иванушке не прискачет мудрый всесильный волк и не спасет. Не окропит живой и мертвой водой изрубленное на куски тело.

…
«Грузовой корабль «Шкат Улка», бортовой номер Н05-1955. Не подчинение требованию патруля. Стыковка будет произведена в аварийном режиме. Приготовьтесь к принудительному включению гравитации».
- Нет, - как-то совсем по-человечески пискнул Корабль.
- Да, - ехидно пробормотал искусанными в кровь губами Николай.
- Нет!
Корабль сотрясся.
- До свиданья, друг мой, до свиданья.
- Нет!!!
Если б Николай не сидел, он бы упал. Его словно с головой, как в детстве, накрыло бесконечно тяжелым ватным одеялом. Воздух выдавило из легких, а кости затрещали – гости явно считали обычной большую силу тяжести, чем землянин. Но главное…
- ДААА-А-А-А-А, - счастливо проорал Николай и под звуки вскрытого шлюза, которые для него звучали как «Утро» Эдварда Грига, исполняемое Лондонским симфоническим оркестром, потерял сознание.

Использованы элементы:
1. Космофантастика
2. Вдоль обрыва, по-над пропастью… (Высоцкий)
3. Демон сидящий (Врубель)
4. Нож
5. «Утро» Эдварда Грига в исполнении Лондонского симфонического оркестра

15. Ночь тиха

Курьер припарковал свой электробайк перед пунктом выдачи заказов и забежал в офис.
– Димон, забирай последний заказ, и на сегодня твоя смена закончена. Заказ уже оплачен, можешь не возвращаться.
– Я надеялся, что уже всё. Скоро последняя электричка, могу не успеть. А ещё я промок до костей.
– Да это недалеко: Садово-Спасская, дом шесть, строение два. Доедешь – согреешься. Зато, глядишь, хорошие чаевые дадут.
Чаевые бы пригодились. Он забрал со стойки пару громоздких пакетов.
– Тяжелые.
– Осторожнее, там стекло – шампанское. И закуски.
– Когда же они перестанут жрать по ночам!
– В том доме ЗАГС. Может это для свадьбы.
– Свадьба ночью? Скорее, оргия.
Димон сделал скриншот маршрута, убрал пакеты в короб и помчался к клиенту.

Когда он подъезжал к Сухаревской, сверкнула молния. Грохот и треск грома прозвучали одновременно со вспышкой. С фонаря в метре от курьера, посыпались искры. Байк резко затормозил, и Димон кубарем перелетел через руль.
Когда он очухался, на улице стало совсем темно – фонари горели еле-еле. Он ожидал, что сейчас к нему бросятся добрые люди, помогут встать, но на удивление, улица была пуста. Только Димон, фонарь и байк.
«Почти доехал! Вот ведь невезуха. А вдруг бутылки разбил?! Тогда у меня за заказ вычтут, а я ещё за байк не расплатился. Чаевые дадут. Как же!» Димон подбежал к лежащему на боку велику. Снял термосумку, открыл, пощупал пакеты – вроде всё цело. Можно двигать дальше. Только байк не заводился. Видно, удар молнии его как-то разрядил. В физике Димон не шарил, мог только догадываться. Стойки для великов он не нашёл и пристегнул байк к скамейке. «Заберу на обратном пути».

Достал мобилу. Связи не было, маршрут не построишь. Он сориентировался по скану, надел короб, как рюкзак и двинул к клиенту.
Уже издалека он понял, что приехал напрасно – ни одно окошко не светилось в доме 6 строение 2. «Проклятый день. И на электричку уже не успею». Но когда он подошёл поближе, заметил слабый огонёк над подъездом флигеля. «Может мне сюда? Еще не всё потеряно».
Димон вприпрыжку подбежал к филёнчатой двери и постучал. Стучать пришлось долго и сильно. Наконец, её открыли.
На пологе стоял невысокий молодой мужчина, блондин, кудрявый.
– Здравствуйте. Привёз ваш заказ, – Димон поставил рюкзак под ноги и стал доставать пакеты.
– Я ничего не заказывал, – вы, сударь, ошиблись.
Димон назвал адрес.
– Всё верно. А что в заказе?
– Шампанское и закуски. Заказ уже оплачен.
– Наверное, Савва Иванович прислал ужин голодному художнику. Да ты не стой под дождём, заноси яства в мастерскую. Сейчас вместе и откушаем. Наверное, ты тоже голоден.

Димон вошёл в полутёмную прихожую. Снял дождевик и повесил на дверную ручку – пусть вода стекает на коврик. Он прошёл за хозяином в просторную комнату. Из полумрака выступали кресты мольбертов и белоснежные саваны подрамников.
– У вас тоже электричество вырубило? Я видел, как это случилось – прямо рядом со мной молния попала в столб. Я даже упал с велосипеда, но бутылки не разбились. Вроде бы...
– Выставляй всё, что привёз на стол, а я свечки зажгу.
Димон аккуратно собрал в стопочку разложенные на столе листы с рисунками и стихами.
– Это иллюстрации к стихам Лермонтова, – пояснил художник. – Заказ к юбилею его гибели. Знаешь что-нибудь из его сочинений?
– В школе учил Мцыри, Белеет парус одинокий, Демона…
Художник внимательно посмотрел на него и подошёл с подсвечником поближе, подняв его над головой.

– Так, кто тебя прислал? И как тебя зовут?
– Дмитрий, но друзья зовут меня Димон.
– Может быть, Демон? Ты не против, если я тебя порисую, пока ты будешь есть, и пока твоя одежда сохнет? Снимай рубаху и вешай на стул у печки.
Димон торопливо расставил на столе съестное. Достал нож, который у него был всегда с собой, и отрезал толстенный ломоть свежайшего белого хлеба. Открыл упаковку копчёной колбасы. Ещё бы кетчупом намазать, но его в заказе не было.
– Вам сделать бутерброд?
– Потом, – художник с альбомом и карандашом уселся в кресло, внимательно вглядываясь в Димона.
А тот повесил худи на спинку стула, придвинув его вплотную к изразцовой печке, и сел рядом на пол. «Джинсы и так высохнут. Если меня не выгонят, я смогу перекантоваться тут до утра. Какой же я оказывается голодный! А мужик вроде нормальный. Но чаевых не даст – сам бедный, раз его друзья подкармливают. Может быть, я возьму что-нибудь на память, как компенсацию?», – Димон сидел положив руки на колени и с тоской оглядывался по сторонам.
Ничего ценного он не увидел. Хотя фото Шаляпина ему нравится. «Вроде бы и автограф на нём. Небось, факсимиле. Ну и ладно». Шаляпина он любил и старался подражать его пению. Он даже разучил партию Демона из оперы Рубинштейна.

– Хотите я вам арию Демона из оперы спою? А вы мне портрет Шаляпина подарите.
– Пой.
– Я тот, чей взор надежду губит,
Едва надежда расцветет;
Я тот, кого никто не любит,
И все живущее клянет;
Я бич рабов моих земных,
Я царь познанья и свободы,
Я враг небес, я зло природы…
– Мне тебя сам Бог послал. Или Дьявол? Откуда ты взялся?
– Из Омска. Приехал в Москву поступать в консерваторию, но провалился. Буду ещё пробовать. А пока работаю курьером.
– Я тоже в Омске родился.
– Ха! А говорят «не пытайся покинуть Омск»! А в этой комнате двое их двух – омичи.
– Значит, хочешь стать оперным певцом?
– Если поступлю. А пока я рэп читаю.
– Я тебя иногда не понимаю. Ты какой-то нездешний. Вот, что значит «рэп»?
– Э, да вы в глубоком оффлайне. У вас есть метроном? Нет?

Димон встал, взял со стола листок со стихами и, отбивая ритм, ногой зачитал:
«Выхожу
один я на дорогу;
Сквозь туман
кремнистый путь блестит;
Ночь тиха.
Пустыня внемлет богу,
И звезда
с звездою говорит.
В небесах
торжественно и чудно!
Спит земля
в сиянье голубом…
Что же мне
так больно и так трудно?
Жду ль чего?
Жалею ли о чем?..»

Вау! Классный стих. Тоже Лермонтов? На следующем рэп-баттле обязательно зачитаю его. Только от себя кое-что добавлю. Ну как, вам понравилось?
– Да, пожалуй, понравилось. Эти рубленные фразы… Это похоже на то, как я создаю форму, ограняя её. Ты можешь посидеть на полу? Поза, фактура, твой облик – это, то что я искал для своей картины целый год.
Димон присел у печки и задумался о том, что его ждёт впереди. «Надо быть посмелее».

– Извините, а как вас зовут?
– Михаил Александрович.
– Михаил Александрович, если у вас есть знакомства в музыкальных кругах, может быть, вы порекомендуете меня. Если вам понравилось моё пение.
– Друг мой, я уже подумал об этом. Я о тебе самому Фёдору Ивановичу расскажу.
– Шаляпину? Вы шутите надо мной! Не хотите, не надо.
– Ты где живёшь?
– В Абрамцево.
– Вот уж и, правда, мир тесен. Я там бываю в усадьбе Саввы Мамонтова. Заходи в воскресенье. Познакомлю тебя с хорошими людьми.
Димон слышал имя Саввы Мамонтова, но вспомнить относящиеся к нему подробности не смог.

***
Когда Димон проснулся, оказалось, что он лежит на полу в холодном пустом помещении, укрытый цветастым покрывалом, а под головой вместо подушки пристроена свёрнутая толстовка. Когда он её надевал, в кармане что-то зашелестело. Он вынул два примявшихся листочка: фото Шаляпина с его автографом «От Врубеля мой Демон» и портрет усталого Димона карандашом.
«Один меж небом и землей, как царь с развенчанной главой, под кровом радуги огнистой, сидел он мрачный и немой»…


Автор использовал элементы:
1. Попаданцы
2. Выхожу один я на дорогу… (Лермонтов)
3. Демон сидящий (Врубель)
4. Нож
5. Ф.И. Шаляпин

Это сообщение отредактировал Choke - 8.02.2026 - 12:57

Внек 1. Последний этаж

Протекает
капля за каплей

Первый путник обернулся

Поднимаюсь
Никого нет

Выбежал под ноги котёнок
откуда он у меня?
прикасаюсь кончиком к мокрому носу
провожу тыльной стороной по голове мимо ушей по спине
заканчивая процедуру хвостом
понравилось
душу

окропляю телевизор
телевизор включаю
тот кинескопный

какой-то старый немой

отряд космонавтов идёт по лунной пустыне
Стой! Надпись во весь экран
Ничего не происходит
Покорители шли дальше
Внезапно
впереди идущий провалился сквозь сухой грунт
товарищи сгрудились вокруг провала
и что они там увидели?
Смотрите в следующей серии!

Выхожу на балкон. Я не курю.
Всё в тумане.
Не помню
чтобы так высоко поднимался

Возвращаюсь.
Мокрые пятна на потолке
льют зелёным дождём
расставляю тазики
тарелки бокалы
абсент?

Поднимаюсь на последний этаж.
никто не отвечает

Возвращаюсь.
Пошёл снег. Внутри
комнаты стало будто холодно

послышалась заунывная сибирская песня

из пелены показались женщина и ребёнок со скрипкой

Выключаю телевизор. Это не я!

Выхожу на балкон.
Всё в тумане
разрываю

Плохое кино
Это не мои мысли
но где источник?

Кинескоп мне рассказывает:
у них всё благополучно

Хватит это показывать!
разбиваю экран бутылкой

Достаю оттуда нож
Руку вынимая
прорезаю краем
Ах ёще так?!
Вы у меня поплатитесь!
Поднимаюсь
Куда?

Я на последнем этаже

Выхожу на балкон.
туман исчез
как и всё остальное
не за что зацепиться

ха ха… да я самозванец
я просто выдумываю
примазываюсь

Возвращаюсь.

по верёвке стекает жёлтая струя

не пробую

Выхожу на балкон.
смотрю в бездну
снизу пошёл дождь
красным ливнем
устремляясь вверх
подставляю голову
умываюсь
рот открываю
для
вина

Возвращаюсь
сажусь в кресло
под красные капли
с потолка
вниз

вверх
вниз
вверх
в
низ

Включаю телевизор
котёнок прыгает мне на колени
ты снова здесь?
глажу его по мокрой шерстке
за ушком
по шее
нравится

Неадекват расправился с семьёй, жившей этажом выше.
Они постоянно шумели и неоднократно заливали его квартиру.
Застрелив родителей, он не остановился на этом, убив и детей.
Пощады не было даже беременной кошке.

котёнок повернул ко мне голову и уставился округлыми глазами


Автор использовал элементы:
Первый элемент – Попаданец
Второй элемент – Вдоль обрыва, по-над пропастью…
Третий элемент – Княжна Тараканова
Четвертый элемент – Нож
Пятый элемент – котёнок

Внек 2. Так нельзя писать!

- Медведев, к доске!
Опять Медведев! Да что это такое! Бедный, бедный я! – и Дениска, угрюмо опустив голову, поплелся на середину класса. Путь с его «камчатки» до первых парт и без того был неблизок, а он еще специально медлил, шаркал ногами и зачем-то горбился. Для пущей несчастности, видимо. Как поэт… Как его? Фамилию забыл, зато стихотворение больно хорошее! Поэзию мальчик не любил, но это прямо в душу запало – как про него написано: «Выхожу один я на дорогу, все пройдет, как с белых яблонь дым…» Там автор еще за решеткой сидел и какую-то ворону с руки кормил. Или не ворону. Да, точно! Ворона в другом месте была, уху ела.

- Медведев, ты в спячку впал, что ли? Быстрее! – Татьяна Петровна сердито махнула рукой, а ребята захихикали: Медведев в спячке – это же смешно.

«Вот я им!» - подумал незадачливый ученик и обреченно встал у доски – совсем чистой доски, которую он, Денис, сейчас всенепременно чем-нибудь испортит.

- Пиши, - начала Тараканиха. Кличка у нее такая. И поделом! Фамилия Татьяны Петровны была Таранова, и ее поначалу за глаза называли Таранкой. А потом весь класс (как раз вместе с русичкой) пошел в музей, где висела картина «Княжна Тараканова». И чем-то эта княжна их Таранку напоминала. Так и превратилась Таранка-Таранова в Тараканову, или просто Тараканиху. Очень ей это прозвище подходило. Рыжая! Противная! Только усов не хватает! Зато старая! Когда Денис сказал маме, что им назначили на русский и литературу какую-то пожилую учительницу, та удивилась:

- Сынок, ну ты чего, ей и сорока нет, никакая она не пожилая, вполне себе молодая женщина, может, на год-два старше меня.

«Слишком ты, мама, добрая, - подумал тогда мальчик, - ты у меня красивая, молодая, а Таранке лет сто, наверное, или даже сто пятьдесят. Нет, сто пятьдесят не бывает, но сто двадцать-то точно есть!»

- Медведев, опять в облаках витаешь? Пиши уже!

Дениска взял маркер и начал печально выводить под диктовку:

«А на стле стояла шкотулка…
- Медведев, - устало сказала Татьяна Петровна, - во-первых, не на «стле», а на «столе», во-вторых, не «шкотулка», а «шкатулка»!

- Почему?

- Потому что так писать нельзя!

- А почему нельзя?

- Давай ты останешься после уроков, и я тебе объясню! – Тараканиха как-то особенно сердито посмотрела на Дениску, что тот и не думал возражать, как обычно. И обреченно кивнул.

- А пока – «два»! – словно вбила гвоздь Татьяна Петровна.

После последнего урока Денис хотел уже «забыть» и сбежать, но перед ним как лист перед травой появилась Тараканиха и зловеще подмигнула: «Медведев, я жду!»

В пустом классе было тоскливо, одиноко, неуютно. А за столом, как какая-то царица морская, восседала ненавистная русичка:

- Здравствуйте! – еле выдавил.

- Ну здравствуй-здравствуй, Медведев, проходи! Повтори свой вопрос!

- Нет у меня никаких вопросов, - Денис был готов вжаться в угол, однако свободного угла не находилось. Так и остался стоять посреди класса, но съежился.

- Что же нету? На уроке же был! Ты спрашивал меня: почему нельзя писать «шкОтулка». Я готова ответить. Вот тебе листочек, вот ручка… Пиши! Пиши, тебе говорю!

Денис сел на первую парту – как все близко-то, по сравнению с его «камчаткой». Неохотно взял листочек, ручку и начал выводить: «Шкатулка».

- Нет, Медведев, пиши, как хотел, через О. Пиши, пиши - именно «шкОтулка».
«Да она издевается!» Но послушно начал: «Шкотулка»… И вдруг пальцы начали мелко дрожать, ручка выпала, а все тело онемело, перестало слушаться. Испуганный мальчик попытался взять ручку, но пальцы не сгибались – как будто они были чужие, а не его, не Денискины. Он в ужасе хотел побежать к двери, но не смог – словно какая-то сила удерживала его за этой проклятой партой!
- А, там А, правильно «шкАтулка»! – со слезами в голосе прошептал пятиклассник.

И тут же наваждение прошло, он схватил ручку и исправил ошибку.

- Понял теперь, почему нельзя писать «шкОтулка»? - продолжила Тараканиха спокойно, будто ничего не произошло. - Продолжаем диктант: «Туман расстилался над городом…

- Так, «туман растелался…» И снова ОНО.

«Где ж я ошибся? Ну где?» - меж тем его трясло все сильнее, ручка упала на пол и куда-то укатилась…

- И, там И, - из последних сил подумал Дениска, и дрожь пропала, а тело почувствовало свободу.

Он вскочил из-за парты, поднял ручку, перечеркнул Е и написал И. Посмотрел на Тараканиху, которой, кажется, было все равно на происходящее…

И тут все повторилось: руки задрожали, тело онемело, неведомая сила придавила его к парте.

«Я ж исправил, я все исправил!» - Денис в отчаянии поднял глаза на русичку, которая еле слышно, одними губами подсказала: «Не все!»

«Так, что еще, что еще, может, там О, рОстелался?»

- О, там О, - произнес Денис, но ничего не изменилось, а наоборот: дрожь усилилась, занемела даже шея, а сила, до этого придавившая несчастного к парте, теперь прямо вдавила его туда…

Пятиклассник был в отчаянии. Он тщетно вспоминал весь курс противного русского… «Что тут может быть? Не Т, а Д? – нет, это вообще что попало. Может, мягкий знак этот дурацкий, всегда его забываю. Или твердый? А куда их там ставить, знаки эти? Некуда! Интересно, сколько у меня попыток? Может, если раз пять не угадаю, так и останусь навсегда за этой партой в трясучке?» Денис готов был расплакаться. И вдруг – как озарение, как спасение. Вспомнил!

- Две С, там две С, точно!

На сей раз ему повезло. Он молниеносно взял ручку вмиг переставшими дрожать пальцами, добавил еще одну С и выдохнул.

- Молодец, Медведев, хватит на сегодня!

И Денис, схватив сумку, вылетел из класса.

«Никогда, никогда, никогда не вернусь в этот класс, в эту школу. Я… я… из города уеду!»

Он бежал по мокрому асфальту прочь отовсюду. Но вдруг задумался и остановился:

- Хм, а ведь это не так и плохо. Это ж моя теперь, можно сказать, суперспособность. Да я с ней, я с ней отличником по русскому стану! Ну потрясет немного - ничего, зато ошибок теперь никаких не будет!

- Медведев! Медведев! - вдруг услышал он прямо над собой голос Тараканихи. – Ну точно, в спячку впал! Она слегка потрясла его за плечо. – Просыпайся давай - и к доске!
«Эх, нет, значит, у меня никакой суперспособности!» - огорченно подумал Денис и, еще сонный, стал медленно выбираться из-за парты.

Автор использовал элементы:
1. Сказка
2. «Выхожу один я на дорогу…»
3. «Княжна Тараканова»
4. ШкОтулка))
5. Русский язык
Примечание. Это детская сказка!

Вот и почитаем.

Что же! Не обошлось без накладок. Название 11 рассказа записано в голосилке неверно. Поправим чуть позже.

Верное название:

11. T(ри)

Автору принесены извинения.

Это сообщение отредактировал Choke - 8.02.2026 - 12:56

Внек 2. Так нельзя писать!

А забавный текст.
Повеселил утра. Ну, как с утра - пользуясь представившимся случаем, в этот выходной я выбрался из паостели сильно позже обычного, так что у меня утро.

Чуть более чем менее составлен из множества мелких аллюзий. Написан живо. Под солнышко за окном хорошо зашёл.

Конечно, прием со сном не проходит по строгим литЯПовским стандартам, но не это ведь причина того, что он оказался во внеке?

Автора подозреваю.

Это сообщение отредактировал Horizen8 - 8.02.2026 - 13:11

Внек 1. Последний этаж

Что-то вроде хайку или танку, исполненное в развернутом так сказать ключе, с использованием строчного мультипликатора.
По впечатлению.

Ну, как эксперимент зачесть возможно.
Пояснительный финальный абзац конечно - по дрова, когда остальной текст - куда то в туманный лес.
Последняя строчка сглаживает этот заусенец.

Но даже наличие котика не поможет тексту снискать лавров народного признания, чую я.
Почему во внеке - понятно без пояснений.

15. Ночь тиха

Без сомнения, автор в тексте продемонстрировал уровень эрудиции - и даже не столь важно, это из постоянных запасов или свеженамытая.

Сон. Проклятый сон. Не буду распространяться, но автору, чую, потребуется корзинка, куда он будет собирать нашвыренные ему помидоры.

Хотя конечно удобный прием, нечего сказать - все возникающие "шта???" и "пачиму?" немедля отметаются одним росчерком - "ну сон жеж".

А вот здесь должен вот что отметить - обратил внимание, список заданий после финала смазывает этот самый финал.

То есть в этом смысле формат представления текстов на данном конкурсе неудачен, графически нивелирует финалы текстов.

ПыСы я даже придумал решение, если подобный формат будет применен и в будущем:
Пункты задания внизу текста помещать скрытым текстом.
Хотя конечно для орга это гемор.

Это сообщение отредактировал Horizen8 - 8.02.2026 - 13:46

1. Сила искусства

Передоз искусством. И килькой)
Очень понравились буковки. Прямо смаковал их. Прямо представил себя над вечным покоем. Прямо… надо остановиться.
Однозначно, кандидат на голос.

Технический коммент, чтоб не терять тему.
И пойду читать.

Размещено через приложение ЯПлакалъ