Архипелаг Синяк и всякая другая суета

Неподалеку от села Дядино в старом водохранилище была группа островков, какую местные окрестили с претензией: «Архипелаг». Некий нетрезвый товарищ, дабы разбодяжить слишком крепкую гиперболу, прибавил к этому - «Синяк». В свою честь. Так это и прижилось в народе – «Архипелаг Синяк».

Архипелаг был снабжен всем необходимым, чтобы граждане алкоамериканцы чувствовали себя как можно приятнее: были тут и уютные пляжи, самою судьбою назначенные для того, чтобы жарким полднем прохладное потягивать пивко, и тенистые рощи, взращенные матушкой-природой под коньяк, и уединенные рыбные заливчики, оформленные безвестным демиургом под водочку, и живописные виды, которые высшая сила отвела специально для любителей хапануть винишка и все-все-все это вместе взятое, и земля, и небо, и вода - для тех достославных созданий, что предпочитают богоугодный самогон. Тут собирались синяки со всех близ и не очень лежащих окрестностей.

Сюда пробирались на всевозможных судах, начиная со стареньких весельных «Казанок», при виде которых хотелось помолиться за здравие утопающих, заканчивая суперсовременными катерами, один взгляд на которые стоил больше заработной платы учителя. Сюда пробирались на сапбордах, на каяках, на кругах, на честном слове. По слухам, дед Митя, однажды, заручившись помощью зеленого змия, прошел прямо по воде, под ручку с парочкой чертей. Скептики, впрочем, говорили, что все это неправда, и никаких чертей там не было. Кроме деда Мити.

Народ, короче говоря, переправлялся как попало, подвергая себя совершенно бесплатному риску для жизни. Это очень беспокоило местного жителя Виталика, который считал, что рисковать бесплатно – это преступление по отношению к местному жителю Виталику, который легко мог обеспечить многократно больший риск, но за звонкое уведомление о пополнении баланса.

Он уже давно задумывался о том, чтобы наладить свой небольшой бизнес по перевозке туристов на острова и обратно. Алко – так сказать – тур. Чего проще: взял группу синячков на этом берегу и оттартал на тот, обождал, пока они там все выжрут подчистую, и задвинул самогоночки по сходной цене вдвое против рыночной, а то и трое, ежели совсем голяк, а когда клиентура дозреет до страстного делирия – свез обратно да и делу конец.

Тем более в активе у Виталика были: старая моторная лодка, способная доставить на тот берег любого, кто мог задержать дыхание более чем на полчаса и на тот свет того - кто нет, и самогонный аппарат. Самогоночку он гнал сам, настоящую, деревенскую, такую, что жахнешь в стакан и быстрее залпом, пока донышко не отгорело, крякнешь, выдохнешь – лепота! Тут главное не переборщить. Дядя Петя, однажды, хряпнул, по-божески, полный стакан, вдохнул да так и замер. Дня через три только выдохнул, а то думали уж все – отпился дядя. Так что все что надо для бизнеса у Виталика имелось.

На одном из островков Архипелага он присмотрел чудесное местечко, где запросто можно было утопить во спирту группу из десяти-двенадцати алконавтов. Там он выставил табличку, на которой крупными буквами написал «ЗАНИТО». Подумал, размашисто перечеркнул букву «И» и над ней вывел «Е». И стало это хорашо.

Дело осталось за малым: найти группу подводников, устроивших свои дела на этом свете. Виталик дал объявление в соцсети и стал готовиться, потому что считал, что к любому делу надо подходить со всей основательностью и тогда все получится. Нужно было только узнать, как.

За консультацией Виталик обратился к деду Мите, который когда-то служил на флоте, дослужился аж до юнги и на том основании считался условно-дееспособным. Лекцию дед Митя начал с самогона. Выпили, как полагается, за хорошее начало, потом за отличный конец, за синее море, за спасение утопающих, за утопление утопающих, за отречение от низменных желаний плоти в пользу интеллектуального возвышения (это задвинул профессор, которого никто не звал, и которого тут же изгнали за склонность к нетрадиционной мысли), за первую помощь утопающим…

Тут дед Митя провокационно спросил, а умеет ли Виталик делать искусственное дыхание. Рот в рот. Виталик сказал, что вдувает как бог. Однажды, лопнул женщину. Резиновую. Другу дул. А ну докажи, подзуживал дед Митя. Мимо как раз шла девушка Верочка. Настоящая. Виталик, недолго думая, сделал искусственное дыхание ей. Рот в рот. Наживую. Последнее было ошибкой. Живой Верочке очень не понравился полумертвый спасатель, и она гнала его веслом до самого дома, где его и вырубило. Толи веслом, толи градусом, толи совместными усилиями.

А на утро, когда Виталик только-только начал говорить, по-младенчески смешно теряя слова и смыслы, явились первые клиенты, в количестве восьми голов, из которых четверо было мужскими, а сколько женских сосчитать так и не удалось, потому что в глазах то двоилось, то троилось.

Клиенты хотели немедленного совокупления с лоном природы и вакхического экстаза. Они едва держались на ногах, а один, который был очень похож на бухгалтера, вовсе стоял только потому, что был крепко зажат в толпе. Бухгалтеру, кажется, не помешала бы первая помощь, но Виталик уже ожегся на Верочке.
Клиентура требовала отъезжать немедля. Тут-то Виталик и познал сущность дилеммы: пассажиров было восемь, а спасательный жилет – один. Бизнес оказался на грани краха. Впрочем, молодой человек с честью вышел из положения и надел жилет сам. Техника безопасности превыше всего.

В лодку утрамбовались плотненько. Она вообще-то была рассчитана максимум на восьмерых еще на заре созидания, когда не было ржавчины и дыр, а нынче годилась разве что для того, чтобы проводить усопшего в последний путь на дно, но если два рейса, решил Виталик, или упаси боже! – три - то это ж сколько бензина! А потому поместились сразу все. Нашлось место даже для деда Мити с барашком, которых тут же выкинули к черту, потому что никто так и не понял, какого черта те здесь забыли.

Из средств спасения на воде была только молитва. Но это было все равно лучше, чем ничего. Многие начинают бизнес вовсе без страховки. Виталик даже немного загордился тем, как ловко все устроил. Он завел мотор, и полупьяная компания двинулась в путь. Виталик мысленно потирал полушариями в предчувствии неплохой выручки. Туристы грянули про морячку.

Солнце резвым дельфинчиком плескалось среди волн, брызгало в глаза сияющими искрами. Ветерок поднимал облака туристического перегара и уносил их к побережью, где злые рыбаки никак не могли взять в толк, отчего так хочется нажраться поутру. Виталик подставил лицо солнцу, ветру и подумал, что жизнь, как ни крути – зверски приятная штука.

На остров добрались без происшествий. Никто даже не срыгнул, хотя волна очень к этому располагала. Выгружаясь, туристы путались и падали, пели песни и обнимались, кричали «Ура!» и «Горько!» и лезли целоваться независимо от пола и вероисповедания. Виталик держал дистанцию матом и веслом. Очень уж не хотелось пощекотать ноздри чьими-нибудь усиками. В конце-концов, одного за другим, с первого по седьмого выгрузил на берег со всеми припасами. Туристы клялись в вечной любви и ждали послезавтра. Или через месяц. Но непременно в воскресенье. Виталик приготовился отплывать и на всякий случай пересчитал робинзонов. Ровно семь штук, все хорошенькие, славненькие, синенькие, ну прямо на загляденье, просто прелесть, а не людишки! Побольше бы таких.

Побольше бы таких… Эта мысль подобно тому, как хладная тень участкового омрачает чело юного синебота, подпортила Виталику настроение. Поначалу он не понял, что же ему не понравилось, рассеяно осмотрел взглядом побережье, любовно пощупал каждого из своих туристов и схватился за сердце. Приплыло-то туристов семь, а отплывало – восемь! Вот где штука! Виталик пересчитал еще раз: семь! Одного не хватало. Того самого бухгалтера, что трогательно придерживал грудь своей дамочки, хотя самого не держали ноги. Кажется, его звали Николаем Ивановичем, и дамочка с грудью была его женой. Катастрофа!

До самого вечера Виталик не прекращал поиски. Он метался и тут и там, он выжимал из старенького мотора каждую его чахленькую лошадиную силу и слышал предсмертный хрип несчастной животины; он обошел кругом каждый островок, осмотрел каждую пядь водной поверхности, рассмотрел в профиль каждую волну, но нигде не видел спасительного бухгалтерского пятна.

Виталик кинулся по отдыхающим. Среди них он разыскал сразу трех Николаев Ивановичей, на любой вкус. Один рыженький, один черненький, один голубенький. Но это все было не то. Черненький открестился сразу, да и не похож совсем. А вот рыженький засомневался, когда узнал, что у потерянного тезки есть новенькая жена, но тут все испортила жена старая, которая выразила свое «фи» бревном. Рыженький тут же пал к ее ногам. Каблук малохольный!

Виталик взялся было за голубенького, да тот как на грех, оказался противным малым и ни за что не соглашался спать с незнакомой женщиной. «Вот же п…» подумал Виталик, но приставить больше не стал. Мало ли что. Еще запишут не в ту рать.

Отчаявшись отыскать Николая Ивановича или аналог, он поплыл на поклон к деду Мите. Тот был единственным в Дядино водолазом, чемпионом села по самому длительному погружению. Без акваланга. Ему принадлежал удивительный рекорд - трое суток на сжиженном самогоне. Ушел под воду в Дядино, а всплыл в Тетино. «И ведь что удивительное, Галюник, - говорил он жене, - течение же совсем в другую сторону. А затянуло туда. Вот она – сила природы!»

Работал дед Митя за самогон. Виталик принес две по пол-литра. Деда Митя одну приговорил сразу, а вторую сунул в трусы и пошел на погружение. Прошел час, второй – водолаза не было. Уж и солнце спустилось целовать речной песок – водолаза не было. На утро его нашли в Тетино, без трусов и Николая Ивановича. «И ведь что удивительно, - сказал деда Митя Виталику, когда тот стал тормошить его на предмет утопленников, - течение же совсем в другую сторону». И снова ушел на погружение, булькнув на прощание ядреным перегаром.

У Виталика поседели первые мысли. Что сказать жене покойного? Как посмотреть в глаза его друзьям? Стоило ли оно того? Стоил ли несчастный жилет человеческой жизни? А два жилета? Три? Тысяча? Да все жилеты мира не составляют и десятой части той цены, что уплатил несчастный бухгалтер! Так рассудил Виталик и едва не заплакал. На душе было плохо. Дурак, ругал он себя, сам дурак – и пропадай сам, чего других-то за собой тащить? Как теперь сладить с совестью? А как, подумалось ему, справляются те, кто, как и он выходит в рейс, зная, что их тарантас в любую секунду развалится прямо на дороге? Кто несет в народ паленый спирт, собирая жатву жизнями и судьбами? Кто строит с тем расчетом, чтобы успеть собрать монету, до того, как все развалится в крошево, погребая под обломками невинные сердца? Они возносят души на алтарь мамоны и потирают руки, думая, что заключили выгодную сделку, хотя еще ни одному сделка с дьяволом не принесла ничего, кроме разочарования. Зачем они это делают? Зачем это сделал Виталик? Жадность? Глупость? Подлость? Как быть?

В Дядино проживал один профессор, который знал Гегеля и еще кучу странных слов и Виталик решил обратиться за помощью к нему. Там, где житейская смекалка и деда Митя не сработали, авось да помогут рассуждения о природе бытия.

Профессор встретил его забористой руганью жены, какая, таким способом осуждала суженного за чрезмерное увлечение Гегелем в ущерб супружеским обязанностям. Лариса Ивановна – супруга – была лучшими четырьмя пятыми (после праздников – пятью шестыми) профессора, она была вещью в себе и единственная в истории могла посрамить Гегеля без применения тяжелых философских суждений. Она как-то со смещением переломила Виталику желание одолжить на опохмел. Одним взглядом. Поэтому, едва заслышав ее голос, Виталик тут же нырнул за забор и не показывал вида, пока та не затихла. И только потом шепотом позвал профессора.

С точки зрения профессора, искомый Николай Иванович мог как существовать, так и не существовать в принципе, в зависимости от того, считать ли эту реальность объективно существующей или же плодом субъективного осмысления, каковой не предполагает субъектности никого, кроме размышляющего о субъектности субъекта. У Виталика потемнело в глазах. Вообще, единственный способ убедится в чем-либо существовании, продолжал профессор, это осмыслить собственное существование. Вовне это, правда, не работало, поэтому профессор не был уверен в существовании не только Николая Ивановича, но и Виталика. Единственное в чем он был уверен, это в существовании супруги. Лариса Петровна была абсолютной величиной, неподвластной абстрактным суждениям. Она существовала субъективно, объективно, импульсивно, результативно и реактивно, она была тем центром притяжения, попав в орбиту которого, профессор уже который год крутился как вошь на гребешке.

Профессор что-то еще там говорил, но Виталик уже не слушал. Виталик был в глубокой растерянности. Он куда-то шел и никак не мог взять в толк куда. Он теперь уже и не знал, существует ли Николай Иванович и надо ли его искать, если того не существует? А существует ли сам профессор? А если профессора не существует, то кто сказал Виталику, что Виталика не существует? Мир стал казаться Виталику эфемерным, ненастоящим, он будто брел среди бесплотных грез, где кроме грез не было ничего сущего и даже сам Виталик был всего лишь одной из этих призрачных грез, которая брела среди других грез и грезила собой настоящим. Мир исчез в бурном потоке ничего не значащих мыслей, и вместе с миром исчезал и Виталик. Он еще барахтался, хватался руками за иллюзорные видения, но это были всего лишь соломинки и они никак не могли выдержать его вес.

Тут бы и пришел ему конец, кабы не дядя Дима. Дядя Дима не был философом и у него была крепкая рука житейского человека. Ее-то он и протянул Виталику. Прямо в рожу. Потому что тот, потерявшись в своих видениях, крепко оттоптал дяде Диме ногу. Виталик сразу просветлел. И вывел философское заключение, что коли бьют, значит, видят, а если болит – значит, существует. Нос болел, а поскольку нос не мог существовать отдельно от Виталика, значит, существовал и Виталик. Это было настоящим спасением. Мир снова обрел краски и вес и Виталик счастливо улыбнулся, впервые за этот день. Дядя Дима принял боксерскую стойку. Виталик обошел его стороной, похлопал благодарно по плечу и отправился в пивнушку.
Вот же п…., решил дядя Дима и на всякий случай спрятался в погребе. Потому что кто его знает, чего ждать от этих п…

В пивнушке со Виталиком снова случилось расстройство. Ему еще не доводилось убивать бухгалтеров и это стало для него тяжким бременем. Он вспомнил бледное, измученное алкоголем лицо будущего подводника, хрупкие, слабенькие пальчики, что из последних сил вцепились в великолепную грудь, как будто в предчувствии нелепой кончины, тоненькую ниточку слюну, спускающейся на плечо соседа… Боже, погубить такого человека! Человечище! Бухгалтерище!

Виталик выплюнул пиво и побежал на берег и бегал по берегу до самого вечера, всматриваясь, всматриваясь, всматриваясь в волны, в надежде, что вот сейчас вот, вот в этот самый миг, каким-то чудом, выйдет, выплывет, выпрыгнет… Не вышел , не выплыл, не выпрыгнул. Все было напрасно. Нет больше человека. Нет отца, сына, мужа, внука, племянника, брата, деда, дальнего родственника, седьмой воды на киселе, нашему забору двоюродного плетня.

Вот так вот недобросовестные бизнесмены, тщась выбить лишнюю копейку, и гробят цвет нации. Лучших из лучших.

Ночь Виталик спал отвратительно. Ему мерещилось что кто-то ходит под окном, тяжко, тяжело ступает босыми ногами; мерещились всплески, как будто бы тысячи бухгалтеров падали в воду и уходили на самое дно и будто бы во всем этом был виноват один Виталик и тогда он просыпался, и слушал, как шумит за окном дождь, и снова беспокойно засыпал и снова топил во сне бухгалтеров, а они выходили из воды, распухшие, одутловатые, и с них все стекала и стекала вода, но они никак не могли полностью обсохнуть и вода эта затапливала деревню и выжил только дед Митя с самогонкой в трусах и Виталик снова просыпался и снова слушал шум дождя и снова засыпал, чтобы снова топить бухгалтеров.

Утром он встал так, что лучше бы не вставал вовсе. Все на свете казалось безрадостным, а свидание с бухгалтерской вдовой, которая, наверное, еще не знает, что стала вдовой, наполняло душу таким тягостным чувством, что казалось, проще взять камень и бросится в воду, чем это пережить.

Как сказать, что из-за твоей безалаберности погиб человек? Как пережить это самому? Но уж теперь-то он этого не допустит! Виталик задался целью сохранить как можно больше бухгалтеров в живой природе, и за пару часов привел лодку в то состояние, в котором она снова стала больше надводной, чем подводной, и раздобыл жилетов, как минимум по одному на брата, да еще и парочку запасных, на всякий случай. Чего стоило ему позаботиться об этом раньше? В стране было бы на одного бухгалтера больше. Насколько бы лучше стал тогда мир!

К обеду Виталик уже был на острове. Туристы встретили его песнями и пивом. Они были довольны, пьяны и оттенками рож сравнялись с Чингачкуком. Кажется, их не очень волновал какой-то там бухгалтер. А бухгалтерская женушка и вовсе возложила свою великолепную грудь в руки некоему молодому человеку, который был очень похож на архитектора автоматизированных систем обработки и хранения больших данных.

Виталику стало обидно за злополучного утопленника. Это же надо: не успеешь как следует разложиться, а благоверная уже с другим. Да еще с кем? С архитектором автоматизированных систем обработки и хранения больших данных! Что он в сравнении с бухгалтером? Пыль!

Виталик со злостью оттолкнул архитектора и высказал веселенькой вдовушке все, что о ней думает. Вдовушка прижала ладошки к премиленьким щечкам и смотрела на Виталика круглыми глазами. И только Виталик подумал о том, что вот оно – раскаяние, как вдовушка расхохоталась. Нервное, подумал Виталик. Молодой человек, который был очень похож на архитектора автоматизированных систем обработки и хранения больших данных, тоже рассмеялся. Вот же п…, подумал Виталик.

Тут-то вдовушка и рассказала Виталику, что тот, кого он принял за бухгалтера, вовсе не ее муж, а какой-то алкаш, какой затесался их компанию и которого они, как только Виталик отвернулся, вышвырнули на берег, потому что алкаш и приставал к девчонкам, а уж куда он потом делся и откуда вообще взялся и чей-то он муж или нет, она не знает и знать не хочет. Насчет того, был ли он Николаем Ивановичем – вопрос спорный. Человек, похожий на бухгалтера был похож на человека, которого зовут Николай Иванович, но был ли он Николаем Ивановичем, как и то, был ли он бухгалтером, никто кроме самого человека который был похож на бухгалтера Николая Ивановича, не знал.

Это было так чудесно, что Виталик захотел сделать бывшей вдовушке искусственное дыхание. Наживую. Но памятуя о Верочке, обошелся легкими объятиями.

Туристов он перевез на берег, тщательно завернув в спасательные жилеты и за весь путь раза три пересчитывал по головам. Загрузил он семерых, а на берегу вышло восемь. Виталик перекрестился. Не помогло. Восьмым оказался пропавший бухгалтер, пьяный в сиську. Каким образом оказался в лодке он не знал. Жилета у него не было. Вот же п…, подумал Виталик и отвел его в церковь. От греха.
С тех пор Виталик ненавидит бухгалтеров. И молодых людей, которые очень похожи на архитекторов автоматизированных систем обработки и хранения больших данных. На всякий случай.

А бизнес Виталик, несмотря ни на что, не бросил. Он все также возит туристов и снабжает их самогоном, от которого к тем по переменке приходят то белочка, то Гегель, и которые на все корки клянут Гегеля, потому что зануда, а белочка напротив, ничего так, пушистая. Как песец. Но теперь Виталик крепко блюдет технику безопасности. И другим советует.

Потому что пусть лучше придет белочка, чем песец.

P.S. При написании этого опуса ни одни бухгалтер не пострадал.

P.P.S. И Гегель тоже.