ОГЭ: хроники выживших

Посвящается родителям, пережившим ОГЭ, — вы герои. И родителям, которым это только предстоит, — вы тоже.

Просто пока об этом не знаете.

Взрослое население, напрочь вычеркнув из памяти свои школьные годы, свято уверовало в то, что экзамены — это исключительно удел каких-то абстрактных выпускников.
Но не тут-то было. Суровая реальность, подобно цунами, накрывает этих мам и пап, плетущихся в хвосте у прогресса, на родительских собраниях, где им расшифровывают значение трех невеселых букв, звучащих как приговор. Эти буквы, словно дамоклов меч, как грозный призрак неминуемой расплаты, будут давлеть над семьей весь учебный год, методично отравляя существование, заставляя хвататься то за голову, то за сердце и выпивать корвалол в промышленных масштабах.

Нынче экзамены зашифрованы от посторонних глаз конспирологическими аббревиатурами: ОГЭ, ЕГЭ, ГВЭ. Звучит как заклинание из потустороннего мира, не иначе. Вот и меня, грешную, занесло на собрание в класс моего старшего сына Михаила. Ему, как и всем девятиклассникам, выпала честь пройти через чистилище под названием ОГЭ — основной государственный экзамен.

Началось действо, как в театре абсурда, точь-в-точь немая сцена из гоголевского «Ревизора». Наша классная дама, Зинаида Евстафьевна, выдержав трагическую паузу, голосом, достойным озвучки фильмов ужасов, изрекла:
– Дорогие родители! Мы будем сдавать ОГЭ!

В воздухе повисла такая звенящая тишина, что стало слышно, как седеют волосы у особо впечатлительных отцов. По рядам прокатился коллективный вдох ужаса, и даже сквозняк откуда-то подул, будто сам Харон причалил где-то у парт третьего ряда, помахивая экзаменационными бланками.

Зинаида Евстафьевна, удовлетворенная произведенным эффектом (видимо, в учительской это считается высшим пилотажем — вводить родителей в состояние кататонического ступора), бодро перешла к явкам и паролям. Она зачитала список приговоренных, то есть учеников, и назвала даты и адреса проведения казни. Каждый экзамен должен был проходить в какой-то чужой, незнакомой школе. Пункт сдачи, не иначе.

Родителям предписывалось заранее подвезти туда стратегический запас: питьевую воду, стаканы и — внимание! — черные гелевые ручки. Нет, не синие. И упаси Господь, не шариковые! Только гелевые и только черного цвета. Эту ручку, словно священный артефакт, должны выдать учащемуся. И не дай бог дитятко вытащит из кармана какое-то свое пишущее средство! Это будет расценено как попытка проноса запрещенного оружия массового поражения.

Калькуляторы там, где они разрешены (например, на физике), следует извлекать на свет божий медленно, с грацией сапера, обезвреживающего бомбу, чтобы ни один мускул не дрогнул. Чтобы никому из наблюдателей и организаторов, стоящих на стрёме, не померещилось, что это замаскированный сотовый телефон.

Сотовый телефон — это как чемодан с тротилом. Приговор без права на помилование. Амнистии не будет.

Поход в туалет — это целая спецоперация, и исключительно с сопровождением, словно ты не по нужде вышел, а как минимум сбежать по самодельным связанным в канат простыням из окна третьего этажа собрался.

В классах и коридорах — всевидящее око камер наблюдения. Все входы-выходы охраняются, как периметр военной базы, а неиспользуемые помещения опечатаны сургучом паранойи. В здание запускают строго по пропускам. ОГЭ длится от двух до четырех часов, в зависимости от того, насколько изощренно тебя решили мучить.
Во время экзамена нельзя съесть даже конфетку! Боже упаси! Вдруг на фантике от «Барбариски» будет написан конспект по истории с доисторических времен?

Да что там конфетка! Желательно вообще ничего не есть перед экзаменом. Ибо бывали случаи коварного бунта организма, когда у детей на нервной почве случался понос. Так что пусть уж лучше поголодают. Полденечка всего. Подумаешь, обмороки! Зато чисто, тишина и никаких подозрений.

– Но вы, родители, не волнуйтесь! — Зинаида Евстафьевна попыталась изобразить улыбку, но вышло, как у Чеширского кота еще под обесболом после удаления зубов. — Мы, учителя, готовили ваших детей к ОГЭ с первого класса. Что-нибудь да знают…

Мама Васи Шилова, сидевшая справа от меня, вздохнула так, будто прощалась с сыном навеки, и, достав из сумочки аптечку, закинула в рот две таблетки. Её сын, который весь предыдущий год корпел над учебниками с ней лично и с армией репетиторов, умудрился написать пробный ОГЭ по русскому языку на жирную, позорную двойку.

Мой же оболтус писал пробные экзамены (иначе — экзамен на то, готов ли ты морально к экзамену) с переменным успехом. То на два, то на пять. На два — когда ему элементарно не хватило времени, потому что первые полчаса он, видимо, любовался трещинками на потолке. На пять — когда, устав бороться с судьбой, ответил на последние вопросы наугад, и провидение, сжалившись над ним, ткнуло пальцем в небо и попало в правильные варианты. Таким образом, в случае с моим чадом имела место классическая рулетка.

Придя домой после этого сеанса коллективного гипноза с элементами запугивания, я, не раздеваясь, залезла под душ. Горячая вода — лучшее место для извилин, они там распариваются и начинают шевелиться. Потом, завернувшись в халат, как в кокон, и соорудив на голове тюрбан из полотенца, я прокралась в комнату сына.

Он, абсолютно невозмутимый, расставлял для младшего брата солдатиков на столе. Настоящий полководец, ни единым мускулом не выдающий паники перед вражеской кавалерией.
– Мишутка, — вдруг вырвалось у меня. — Зайка моя.
Михаил поднял на меня глаза, полные искреннего недоумения.
– Солнце мое, — продолжила я с интонацией человека, который прощается с полярной экспедицией. — Знаешь, ты только не переживай из-за этого ОГЭ. Это ведь не конец света.

И, уткнувшись носом в плечо сына, которое уже пахло не детством, а каким-то колючим юношеством, добавила шепотом:
– Я люблю тебя. И это — главное.